В самых помещичьих губерниях, в Пензе и Тамбове, в Ярославле и Владимире, в Нижнем и, наконец, в МоСJ<ве вопрос об освобождении находил сочувствие и нигде не встречал того остервенения, с J<оторым американсJ<ие помещики защищают свои черные права. Тульское дворянство подало проеJ<Т; в десяти других губерниях совещались, делали предположения *. И вдруг дворяне и правительство перепугались, и из их дрожащих рук выпали все благие начинания. А бояться было вовсе нечего; разлив 1848 года был слишком мелок, чтоб понять наши степи. С тех пор все заснуло. Куда делось меньшинство, которое шумело в петербургских и мосJ<овских гостиных об освобождении крестьян? .. Чем кончились все эти комитеты, совещания, проекты, планы, предположения? .. Наше сонное бездействие, вялая невыдержка, страдательная уступчивость наводят грусть и отчаяние. С этой распущенностью мы дошли до того, что правительство нас не гонит, а только пугает, и если б не юношесJ<ая, полная отваги и безрассудства история Петрашевского и его друзей, можно бы было подумать, что вы поладили с Николаем Павловичем и живете с ним душа в душу. А между тем в деревнях становится неловко. Крестьяне посматривают угрюмо. Дворовые меньше слушаются. Всякие вести бродят. Там-то помещика с семьей сожгли, там-то убили другого цепами и вилами, там-то приказчика задушили бабы на поле, там-то ка,чергера высекли розгами * и взяли с него подписку молчать. Крепостное состояние явным образом надоело мужикам, они только не умеют приняться сообща за дело. Вы с своей стороны знаете, что шагу вперед нельзя сделать без освобождения крестьян. Но оно-то, по счастию, всего больше зависит от вас. Зависит сегодня. Мы не знаем, что будет завтра. Чего ж вы ждете, в самом деле? Разрешения праnительства? Оно дало вам какой-то лукавый и двусмысленный намек в 1842 году*. Вы им не воспользовались. 10
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==