сем от общего развития и ударились в судорожную спекуляцию, в болезненный ажиотаж, в продажу всего. Доведет ли деспотическое своеволие правительств до государственного банкротства, до экономического переворота, и выйдет ли из этого переворота Европа не толь1<0 целой, невредимой, но и обновленной, в этом весь вопрос; именно 011-то и не решен; а нерешенный вопрос имеет, разумеется, и против себя шансы. Но во ВС5!1<ом случае этот-то переход через экономический катаклизм и будет тем разрушением старых форм, который необходим, или д.r1я нового поряд1<а вещей - или для того, чтобы история приняла окончательно другое русло. Рассматривая литературные произведения этого времени недоуменья и борьбы, мы видим явный CJJeд их в каждой замечательной книге. С одной стороны, потребность отделить чище и прямее науку от СJJучайностей и судеб рушащегося мира политического; с другой, это себяощипывание, это тревожное состояние тяжелобольного, который хочет поздним изучением уяснить себе свое положение, раздумье купца, который, видя неминуемое разорение, старается спасти что-нибудь. Реализм естествознания захватывает больше и больше всю ученую деятельность, отвлекая ее от юридичес1шх и гражданских предметов. Школа Конта, Стуарта Миля, немецких натуралистов и медиков приобрела большую смелость откровенного языка, совершеннолетнюю возмужалость мысли и с тем вместе чрезвычайную даль от общ~принятых понятий. Восстановляя сбившуюся с дороги традицию ясных и гениальных умов, как Кант, Биша, Кабанис, Лаплас, наука делается прямо и открыто антиидеализ.люм, сводя на естественное и историческое все богословское и таинственное. А народы в то же время, словно испуганные бесплодностью переворотов, снова отступают в подогретый католицизм или теряются в холодном изуверстве протестантизма. Общественное мнение снова без всякой терпимости требует решительного лицемерия, и Агасси или Либиг, в Филадельфии или Мюнихе, ьсе 110
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==