ГО С У Jl А Р СТ Г\ [ 11 11 О Е ll 3 Л А Т Е JI Ь С Т В О Х ~' Jl О iК Е СТ Г\ Е Н II О П Л I t Т Е Р Л Т ~• Р l,I
A.И.fEPJ!EH СОЧИНJЕНИЯ В ДЕВЯТИТОМАХ Под общей редакцией В. П. BOЛПIIIA. Б. П. КОЗЬМ11НА. С. А. MAKAWIIIIЛ, в. А. п:,;пtlЩЕВА. я. Е. ЭЛЬСБЕРГЛ * ГОСУддrСТПЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОrt ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1958
A.И.fEPUEH <СОЧИНJЕНИЯ ТОМ СЕДЬМОЙ * СТАТЬИ 1853-1863 rr. ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1958
Подготовка текста Э. С. В II лен с к о it, Л. Я. Г ин з бур r, А. Л\. долот о n о ii, Ф. М. И о ф ф с, Л. Р. Л а II с к ого, М. А. С о!< о л о n ой Пnимеча1.:;я Э. С. 13 11 ленской, '1. k Г II нз бур r, Л. А. И о ан о в о it, Б. П. К о з ь ~1 ,; 11 а, Л. Р. Л ан с 1< о r о, И. Г. Пту шк и II о Г,, Л. И. Рой т б ер г, Я. Е. Эль с б ер га
1rrmmrmr.mmтmтrmnтmmrmrч-:mnffi:iffi'П:TTТJ.11,1111111,н111'ti,,l1i'Trt71 _ ,_ ВОЛЬНОЕ РУССКОЕ КНИГОПЕЧАТАНИЕ В ЛОНДОНЕ .БРАТЬЯМ НА PYCII Отчего мы молчим? Неужели нам нечего сказать?. Или неужели мы молчим оттого, что мы не смееl\1 говорить? Дома нет места свободной русс1<ой речи, она может раздаватьс51 инде, если только ее время приш.10. Я знаю, ка1< вам т51гостно молчать, чего вам стоит скрывать вся1<ое чувство, всш<ую мысль, всякий порыз. Открыта51, вольная речь - великое дело; без вольной речи - нет вольного человека. Недаром за нее люди дают жизнь, оставляют отечество. бросают достояние. Скрываетс51 только слабое, боящееся, незрелое. «Молчание - знак согласи51>>,- оно 51ВНО выра• жает отречение, безнадежность, склонение головы, сознанную безвыходность. Открытое слово - торжественное признание, переход в действие. Время печатать по-русски вне России, кажетс51 нам, пришло. Ошибаемся мы или нет - это покажете вы. Я первый снимаю с себя вериги чужого языка и снова принимаюсь за родную речь. Охота говорить с чужими проходит. Мы им рассказали как могли о Руси* и мире славянском; что можно было сделать - сделано.
Но для кого печатать по-русски за границею, ка~< могут расходиться в России запрещенные 1шиги? Если мы все будем сидеть сложа руки и довольствоваться бесплодным ропотом и благородным негодованием, если мы будем благоразумно отступать от всякой опасности и, встретив препятствие, останавливаться, не делая опыта ни перешагнуть, ни обойти,- тогда долго не придут еще для России светлые дни. Ничего не делается само собою, без усилий и воли, без жертв и труда. Воля людская, воля одного твердого человека - страшно велика. Спросите, как делают наши польские братья, сгнетенные больше вас. В продолжение двадuати лет разве они не рассылают по Польше все, что хотят, минуя цепи жандармов и сети доносчиков. И теперь, верные своей великой хоругви, на которой было написано: За нашу и вашу вольность,- они протягивают вам руку; они вам облегчают три четверти труда, остальное можете вы сделать сами. Польское демократическое товарищество в Лондоне в знак его братского соединения с вольными людьми русскими предлагает вам свои средства дJIЯ доставления книг в Россию и рукописей от вас сюда. Ваше дело найти и вступить в сношение. Присылайте что хотите, все писанное в духе свободы будет напечатано, от научных и фактических статей по части статистики и истории, до романов, повестей и стихотворений. Мы готовы даже печатать безденеж!-1о. Если у вас нет ничего готового, своего, пришлите ходящие по рукам запрещенные стихотворения Пушкина, Рылеева, Лермонтова, Полежаева, Печерина и др.*. Приглашение наше столько же относится к панславистам, как ко всем свободномыслящим русским. От них мы имеем еще больше права ждать, потому что они исключительно занимаются Русью и славянскими народами. Дверь вам открыта. Хотите ли вы ею воспользоваться, или нет? это останется на вашей совести. 6
Если мы не получим ничего из России - это будет не наша вина. Если вам покой дороже свободной речи - молчите. Но я не верю этому - до сих пор никто ничего не 11ечатал по-русски за граниuею, потому что не быJ10 свободной типографии. С первого мая 1853 типографип будет открыта*. Пока, в ожидании, в надежде получить от вас что-нибудь, я буду печатать свои рукописи. Еще в 1849 году я думал начать в Париже печатание русских книг; но, гонимый из страны в страну, преследуемый рядом страшных бедствий, я не мо1· испо.1нить моего предприятия. К тому же я был увлечен; много времени, сердца, жизни и средств принес я на жертву западному делу. Теперь я себя в нем чувствую лишним. Быть вашим органом, вашей свободной, бесцензурной речью - вся моя uель. Не столько нового, своего хочу я вам рассказывать, сколько воспользоваться моим положением для того, чтоб вашим невысказанным мыслям, вашим затаенным стремлениям дать гласность, передать их братьям и друзьям, потерянным в немой дали русского uарства. Будем вместе искать и средств и разрешений, для того чтоб грозные события, собирающиеся на Западе, не застали нас врасплох или спящими. Вы любили некогда мои писания. То, что я теперь с1<ажу, не так юно и не так согрето тем светлым и радостным огнем и той ясной верою в близкое будущее, которые прорывались сквозь uенсурную решетку. Целая жизнь погребена между тем временем и настоящим; но за утрату многого искусившаяся мысль стала зрелее, мало верований осталось, но оставшиеся прочны. Встретьте же меня, как друзья юности встречают воина, возвращающегося из службы, состаревшегося, израненного, но который честно сохранил свое знамя и в плену и на чужбине - и с прежней беспредельной любовью подает вам руку на старый союз наш во имя оусской и польской свободы. Лон.дон, 21 февраля 1853.
IОРЬЕВ Т~ЕНЬ! ЮРЬЕВ }(ЕНЬ! РУССКОМУ ДIIOPЯI-ICTl:!Y Первое вольное русс1<ое цюво из-за граниuы пусть будет обращено к вам. . . . . . . . . В вашей среде µазв1мась потребность независимост11, стремление 1, свобо.1е 11 вся умствен11ая л.еятельность последнего века. Между вами находится то самоотвержен11ое меньшинство, которым 11с"упаетси Россия в г:1азах других народов и в собственных своих. Из ваш11х рядов вышли Муравьев 11 ПестеJ1ь, РыJ1есв и Бестужев. Из ваших рядов вышл~1 Пушю1Н и Лермонтов. Наконеu и мы, оставившие родину, для того чтоб хоть вчуже раздавалась свободная русская речь, вышли из ваших рядов. К вам первым мы и обрашаемся. Не с с.1овами упрека, не с невозмож11ым на сию минуту зовом на бой, а с дружескою речью об общем горе, об общем стыде и с братским советом. Горестно, стыдно быть рабами, но всего горестнее 11 больнее сознавать, что рабство наше неоGходимо, что оно в порядке вещей, что оно естественное следствие. На 11;,шс,"1 душе лежит велшшй грех, мы его унас:iедовали, и в этом не пшюваты, но мы удерж11ваем неправо уш1сJ1едова1-шое, оно стшивпет нас, как тпжелыii к:1мепь, ш1 дно, и с 11101 на шее мы не nс11.1ывс-м.
Мы рабы -- потому что нашн праотuы прода,1и свое человеческое достоинство за нечеловечсск11е права, а мы пользуемся 11ми. Мы рабы - потому что мы госпо,1а. Мы слуги - потому что мы помещики, и помещ11ки -без веры в наше право. Мы крепост11ые-потому что держим в неволе наших братий, равных нам 110 рождению, по крови, по языку. Нет свободы для нас, пока про1<J1ятие крепостного состояния тяготит над нами, пока у нас будет существовать гнусное, позорное, ничем не оправданное рабство 1<рсстья11. С Юрьева дня начнется новая жизнь Росс1111, с Юрьева дня начнется наше освобождение. Нельзя быть свободным челове1<ом и иметь дворо -вых людей, купденных как товар, проданных как стадо. Нельзя быть свободным человеком и нметь праuо сечь мужиков я посылать дворовых па съезжую. . l-.iельзя. даже ~оворить о правах человеческих, _будучи владельuем человеческих душ. Разве царь не может сказать: «Вы хотите быть свободныl\tн - с какоii стат11? Берите оброк с ваш11х крспьян, бер11тс 11х труд, бер11те их детеii во двор, обмер11ваiiте 11х зеылю, продаваiiте их, покупайте, переселяйте, бейте, секите 11х - а если устали, посы.1аiiте ко мне в полиц11ю, я охотно буду сечь за вас. N\ало вам этого, что лн? надобно честь знать! Предки наши уступили вам часть нашего самодержавия; кабаля вам свободных людей, он11 оторвали полу царской багряницы своей и бросию1 ее на бедность вашим отцам; вы не отказались от нее, вы покрываетесь ею, живете под нею - какая же может быть между нам11 речь о свободе? Оставайтесь крепю1 царю, пока православные крепки вам. С чего помещи1<ам быть свободными людьми?» И царь будет прав. Многие из вас желали освобождения крестьян, Пестель и его друзья ставили освобождение их своим первым делом. Спорили сначала о том: с землею иm1 nез земли дать волю? Потом все увидели нелепость освобождения в голод, в бродяжничество, и вопрос шел илько о количестве земли и о возможном возмездии за нее. 9
В самых помещичьих губерниях, в Пензе и Тамбове, в Ярославле и Владимире, в Нижнем и, наконец, в МоСJ<ве вопрос об освобождении находил сочувствие и нигде не встречал того остервенения, с J<оторым американсJ<ие помещики защищают свои черные права. Тульское дворянство подало проеJ<Т; в десяти других губерниях совещались, делали предположения *. И вдруг дворяне и правительство перепугались, и из их дрожащих рук выпали все благие начинания. А бояться было вовсе нечего; разлив 1848 года был слишком мелок, чтоб понять наши степи. С тех пор все заснуло. Куда делось меньшинство, которое шумело в петербургских и мосJ<овских гостиных об освобождении крестьян? .. Чем кончились все эти комитеты, совещания, проекты, планы, предположения? .. Наше сонное бездействие, вялая невыдержка, страдательная уступчивость наводят грусть и отчаяние. С этой распущенностью мы дошли до того, что правительство нас не гонит, а только пугает, и если б не юношесJ<ая, полная отваги и безрассудства история Петрашевского и его друзей, можно бы было подумать, что вы поладили с Николаем Павловичем и живете с ним душа в душу. А между тем в деревнях становится неловко. Крестьяне посматривают угрюмо. Дворовые меньше слушаются. Всякие вести бродят. Там-то помещика с семьей сожгли, там-то убили другого цепами и вилами, там-то приказчика задушили бабы на поле, там-то ка,чергера высекли розгами * и взяли с него подписку молчать. Крепостное состояние явным образом надоело мужикам, они только не умеют приняться сообща за дело. Вы с своей стороны знаете, что шагу вперед нельзя сделать без освобождения крестьян. Но оно-то, по счастию, всего больше зависит от вас. Зависит сегодня. Мы не знаем, что будет завтра. Чего ж вы ждете, в самом деле? Разрешения праnительства? Оно дало вам какой-то лукавый и двусмысленный намек в 1842 году*. Вы им не воспользовались. 10
Да и какое тут позволение? Насильно заставить вю1деть невозможно, это было бы тиранство совершенно нового рода, обратная конфискация. Вникните в наши слова, поймите их. На сию минуту вы имеете за себя больше нежели право 1 , факт владения - власть. Так или иначе, но ключ от цепи у вас в руках. Нам кажется, умнее, расчетливее уступить, нежеJJи ждать взрыва. Умнее бросить за борт долю груза, нежели дать утонуть всему кораблю. Мы не предлагаем вам, как Христос Никодиму, раздать ваше достояние из самоотвержения, у нас нет вам рая в замену за такую жертву. Мы ненавидим фразы и вовсе не верим в повальное великодушие, ни в бескорыстие целых сословий. Французское дворянство 4 августа 1792 года * поступило в десять раз больше умно, нежели самоотверженно. Взвесьте, что вам выгоднее, освобождение крестьян с землею и с вашим участием, или борьба против освобождения с участием правительства? Взвесьте, что выгоднее, начать собой новую свободную Русь и полюбовно решить тяжелый вопрос с крестьянами, нли начать против них I<рестовый поход с ружьем в одной pyI<e, с розгой в другой? Есл11 есть толы<а будущность Руси и миру славянскому - крестьяне будут свободны ... Или вовсе не будет России, и след ее, отмеченный ненужной кровью и дикими победами, исчезнет мало-помалу, как след татар, как второй неудачный слой северного населения после финнов. Государство, не умеющее отделаться от тaI<oro черного греха, так глубоко взошедшего во внутренное строение его,- не имеет права ни па образование, ни на развитие, ни на участие в деле истории. Но ни вы не верите таI<ой страшной будущности, ни я. 1 Всякое дворянство на Западе может сослаться на какиенибудь слабые, призрачные права владения крестьянами; у нас и тех нет. Не кровью приобрело русское дворянство рабов, а рядом полицейских мер. низким потворством царей, плутнями чиновников и бесстыдной алчностью своих праотцев. (Прим. А. И. Герцена.) 11
И вы и я, мы чувствуем и знаем, что освобождение кресть~н необходимо, неотразимо, неминуемо. Если вы не сумеете ничего сделать, они все-таки будут свободны, по царской милости или по милости пугачевщины. В обоих случаях вы погибли, а с вами и то образова~ ние, до которого вы доработались трудным путем, оскорбительными унижениями и большими неправдами. Больно, если освобождение выйдет из Зимнего дворца, власть царская оправдается им перед народом и, раздавивши вас, сильнее укрепит свое самовластие·, нежели когда-Jшбо. Страшна и пугачевщина, но, скажем откровенно, если освобождение крестьян не может быть куплею,) иначе, то и тогда оно не дорого куплено. Страшные преступления влекут за собой страшные последствия. Это будет одна из тех грозных исторических бед, которые ~редвидеть и избегнуть заблаговременно можно, но от которых· спастись в минуту разгрома трудно_ или совсем нельзя. Вы читали историю пугачевского бунта, вы слыхали рассказы о старорусском восстании*. Наше сердце обливается кровью при мысли о невинных жертвах, мы вперед их оплакиваем, но, склоняя голову, скажем: пусть совершается страшная судьба, которую предупредить не умели или не хотели. · Если б мы думали, что эта чаша неотвратима, мы не обратились бы к вам, наши слова были бы тогда праздны или походили бы на неуместную и злую насмешку. Совсем напротив, мы уверены, что нет никакой роковой необходимости, чтоб каждый шаг вперед для народа был отмечен грудами трупов. Крещение кровью - великое дело, но мы не разделяем свирепой веры, что всякое освобождение, всякий успех должен непременно пройти через него. . Неужели грозные уроки былого всегда буд.У.l _н_ем~1l . ·. · И кого может лучше поучать прошедшее и настоящее, как не вас: вы зрители, вы смотрите сложа py!<J1 на грозную борьбу, совершающуюся в Европе. · Чем дошла она, за исключением Англии до петер· бургского управления, до того, что образованнейшие го_- 12
рода ее превратились в съезжие дворы, Париж - в человеческую бойню, Франция - в католическую Сибирь, Германия - в остзейские провинции? Упорным нехотением уступать тому мощному веянию, которое неотразимо двигает род людской. Западные мещане все потеряли - честь, покой, свободу, все так трудно нажитое их собственною кровью,- и что же, победили ли они тот натиск страстных стремлений к новому общественному ч11ну, которого они так боятси? Нет. Правда, сломле11ные, оттолкнутые порывы отступшт, но не 11счезли, не уничтожил11сь, они бродят и роются глубже в тайниках сердца чеJiuвеческого, делают горькою мысль, острою кровь и трепетным огнем гнева пробегают суставы всего тела. Вместо общественного пересоздания готовитсн общественное разрушение. Мало будет теперь тем, которым так добродушно обещали три месяца голода и дали пять лет мученичества, мало для них теперь одного водворения нового, им надобна месть. Онн заслужили эту награду. Учитесь, пока еще есть время. Мы еще верим в вас, вы дали залоги, наше сердце их не забыло, вот почему мы не обращаемся прямо к несчастным братьям нашим для того, чтоб сосчитать им их силы, которых они не знают, указать им средства, о которых они не догадываются, растолковать им вашу слабость, которую они не подозревают, для того, чтоб сказать им: «Ну, братцы, к топорам теперь. Не век нам быть в крепости, не век ходить на барщину да служить во дворе; постоимте за святую волю, довольно натешились над нами господа, довольно осквернили дочерей наших, довольно обломали палок об ребра стариков ... Ну-тка, детушки, соломы, соломы к господскому дому, пусть баричи погреются в последний раз!» Вместо этой речи мы вам говорим: предупредите большие бедствия, пока это в вашей воле. Спасите себя от крепостного права и крестьян от той крови, которую они должны будут пролить. Пожалейте детей своих, пожалейте совесть бедного народа русского. /3
Но тор◊питесь,- время страдное, ни одного часа терять нельзя. Горячее дыхание больной, выбившейся из сил Европы веет на Русь переворотом. Царь отгородил вас забором, но в казенном заборе его есть щели и сквоз· ной ветер сильнее вольного. Наступающий переворот не так чужд русскому сердцу, как прежние. Слово социализм неизвестно нашему народу, но смысл его близок душе русского человека, изживающего век свой в сельской общине и n работнической артели. В социализме встретится Русь с революцией. Таких океанических потоков нельзя в самом деле остановить таможенными мерами и розгами... Посторонитесь, если не хотите быть потопленными, или плывите по течению . ... Может, те из вас, которые не хотят освобождения, думают, что царь поможет им в разгроме. Они привыкли к свирепым военным усмирениям, они привыкли к роли палача, которую правительство так охотно берет на себя по требованию помещика. Они привыкли к его преступной глухоте к крестьянским жалобам и к его позорному потворству противузаконным продажам, чрезмерным податям, насильственному употреблению крестьян вне деревни ... Быть может, в самом деле царь поможет теми средства-ми., которыми его благословенный предшественник помог введению военных поселений *, засекая до смерти десятого, двадцатого человека ... Может ... Но если вы воспользуетесь с ними вместе царской защитой, тогда смотрите ведите себя хорошо и смирно; забудьте всякое человеческое достоинство, и речь сколько-нибудь свободную и мечту о личной независимости, будьте тогда верноподданными, и только верноподданными . . Не. то, вспомните, если юродивый австрийский император, отрешенный от дел за неспособность, нашел средство унять галицких помещиков с своим сообщником Шелой *,- что с вами сделают Николай Павлович и его дети?
КРЕЩЕНАЯ СОБСТВЕНПОСТЬ ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗдАНИЮ Три года тому назад, делая первые опыты русских изданий в Лондоне, я напечатал небольшой отрывок о крепостном состоянии под заглавием «Крещеная собственность». Я 11е придаю ника1<ой важности это1"1 брошюре, напротив, нахожу ее весьма недостаточной, но 11здание разошлось. Г-н С. Тхоржевски~'i изъявил мне свое желание сделать новое,- я не счел нужным не предоставить ему этого права. Много событий совершилось в России в эти три года, но крепостное состояние осталось как было - язвоii, пятном, тем безобраз11ем русского быта, которое смиряет нас и заставJJяет, краснея и с поникнувшей головой, признаться, что мы ниже всех народов в Европе: С каким теплым упованьем, с каким сердечным трепетом ждали мы после смерти Николая тех возможных, общечеловеческих перемен, которые можно было совершить без потрясаюuшх переворотов, одним уразумением своего GМысла и своего призвания со стороны правительства. Из дали нашего изгнания мы смотрели с надеждой и без малейшей желчи. Сначала мешала война ... Прошла война - ничего! Все отложено до коронации ... Прошла и коронация - все ничего! И новое царствование вступило в свой ежедневный обиход. Все реформы до сих пор ограничиваются фразами и далее риторики не идут*. 15
А ведь как было легко сделать чудеса - вот что непростительно, вот чего мы не можем вынести. У нас сердuе обливается кровью и досада кипит в груди, когда мы думаем, чем могла бы быть Россия при выходе из мрачного царствования Николая, разбуженная войной, призванная к сознанию, без ошейника рабства на шее; как быстро, как самобытно и мощно могла она двинуться вперед. Нет даже начала освобождения крестьян - этой .первой азбуки гражданского развития. Зачем подымались ополченцы, зачем мужик нес свой труд, свою копейку, свою кровь в защиту бездушному престолу, который с лепетом о своей благодарности возвратил его розгам господина и каторжной работе на барщине. Говорят, что теперешний царь - добр. Может быть, того свирепого гонения, которое составляет характер прошлого царствования, нет, и мы пЕ:рвые душевно рады повторить это. Но ведь этого мало, ведь это еще отрицательное достоинство. Недостаточно еще не делать зла, имея такие средства делать добро, которых уже нет ни у одной монархической власт11 в Европе. Да он не знает, 1<ак прнняться, что делать. А сказать некому. Вот 0110 - результат 11асильственноrо молчания, вот что з11ачит вырвать язык у народа и повесить замок на его губы. Зимний дворец окружен царством немоты, а в нем говорят одни николаевские генерал-адъютанты. Конечно, не они расскажут о веянии современного духа, и не через них услышит Александр 11 стон русского на рода. Чтобы слышать его, чтобы знать зло и средства его искоренить,- теперь не нужно ходить, как Гарун-альРашид, под окнами своих подданных. Для этого стоит снять позорную цепь ценсуры, пятнающую слово прежде, нежели оно сказано. И тот же Смирдин или Г.1азунов, который доставляет прочим смертным книги, доведет до царя голос его народа. Но этого-то и не хотят закоренелые в рабстве слуги Ни1<0лая. Они погубят Александра - и 1<ак жаль его! )Каль за 16
его доброе сердце, за вl'ру, которую ~1ы в него имели, за слезы, которые он несколько раз про.1ивал ... ЛюдII эти его втянут в старую рутину, усыпят ложью, испугают невозможностью, вовлекут снова во внешние дела, чтобы отвести от внутренних. Все это делается уже теперь. С какой стати соваться в неаполитанский вопрос? Есть дела, в которые честные люди не мешаются; есть союзы, которые пятнают, которые шли Николаю и отвратительны для Але1<сандра. ПQра расстаться с несчастной мыслью, что призвание России - служить oпopoii всякому насилью, всякому тиранству. Только было другие народы начали меньше враждебно смотреть на Россию,- как на смех '~-1м старая дипломацня привязала русского императора к одному позорному столбу с коронованным лаццарони*. Какая неосторожность, какое отсутствие такта, какое отсутствие любви к России и к нему. А дома еще раз обманутый крестьянин тащится на господское поле, посылает сына во двор - это ужасно! Правительство знает, что обойти задачу освобождения крестьян с землею невозможно. Совесть, нравственное сознание России требуют решить ее. Что же выигрывает оно, оттягивая вопрос, откладывая его на · завтра? .. Когда мы говорили, что эта трусость перед необходимостию, что эта бесхарактерная медлительность · дойдет до того, что вопрос разрешится топором крестьяниl-!а, и умоляли правительство спасти его от будущих преступлений, добрые люди подняли крик ужаса и обвинили нас же в любви к кровавым мерам*. Это ложь, это намеренное непониманье. Когда врач предостерегает больного в страшных последствиях болезни, разве это значит, что он их любит, что он их вызывает? Что за детское воззрение. Нет, мы слишком много видели и слишком близко, кзк ужасны кровавые перевороты и как плоды их бывают искажены, чтоб с свирепой радостью накликивать их. Мы просто указывали, куда эти господа идут и куда ведут. Пусть они знают, что если ни правительство, ни 2 А. И. Герцен, т. 7 17
помещики ничего пе сделают,- сделает топор. Пусть и государь знает, что от него зависит, чтоб русский крестьянин не вынимал его из-за своего кушака! Но ведь для этого надобно что-нибудь делать, а не отдалять вопроса и не отворачиваться от его последствий. 25 октября 1856, Путей. С детских лет я бесконечно любил наши села и деревни, я готов был целые часы, лежа где-нибудь под березой или липой, смотреть на почернелый ряд с1<ромных, бревенчатых изб, тесно прислоненных друг к другу, лучше готовых вместе сгореть, нежели распасться, слушать заунывные песни, раздающиеся во всякое nремя дня, вблизи, вдали ... С полей несет сытным дымом овинов, свежим сеном, из лесу веет смолистой хвоей искрипит запущен:~ый колодез, опуская бадью, и гремит по мосту поро} __ няя телега, подгоняемая молодецким окриком ... В нашей бедной, северной, долинной природе есть трогательная прелесть, особенно близкая нашему сердцу. Сельские виды наши не задвинулись в моей памяти ни видом Сорренто, ни Римской Кампаньей, нн насупившимися Альпами, ни богато возделанными фермами Англии. Нашн бесконечные луга, покрытые ровной зеленью, успокоительно хороши, в нашей стелящеися природе что-то мирное, доверчивое, раскрытое, беззащитное и кротко грустное. Что-то такое, что поется в русской песне, что кровно отзывается в русском сердце. И какой славный народ живет в этих селах. Мне не случалось еще встречать таких крестьян, как наши великорусы и украинцы. Оно и не мудрено. Жизнь европейская пренебрегала деревней, она бойко шла в замке, потом в городе, деревня служила пастбищем, кормом. Западный крестьянин - выродившийся кельт, побежденный галл, германец, побитый другим германцем. По городам победители мешались с побежденными; с земледельцами ни- /8
кто не мешался, пока они оставались земледельцамп. Там, где победа пронеслась над головой прежнего населения, не осела на нем или не могла до него добраться, там крестьяне и не таковы, например в Романии, в Калабрии, Шотландии, Швейцарии, Норвегни. Крестьянин на Западе вообще однодворец,- если он богатеет, то он делается полевым мещанином; так, как, наоборот, в прежнее время русские купцы, приобретая миллионы, оставались по нравам и обычаям теми же крестьянами. Деревенские мещане-собственюши составляют на Западе слой народонаселения, который тяжело налег на сельский пролетариат и душит его, по мелочи и на чистом воздухе, так, как фабриканты душат работников гуртов в чаду и смраде своих рабочих домов. Сословие сельск11х собственников почти везде отличается изуверством, несообщительностыо и скупостью; оно сидит назаперти в своих каменных избах, далеко разбросанных и 01<руженных полями, отгороженными от coceдeii. Поля эти 11меют вид заплат, положенных на земле. На них работает батрак, бобыль, словом, сельсюn1: пролетарий, составляющий огромное большинство всего полевого населения. Мы, совсем напротив, государство сельское, наши города - больш11е деревни, тот же народ живет в се.пах и городах; разница между мещанами и крестьянами выдумана петербургскими немцами. У нас нет потомства победителей, завоевавших нас*, ни раздробления полей в частную собственность, ни сельского пролетариата; крестьянин наш не дичает в одиночестве - он вечно на миру и с миром, 1<0ммунизм его общинного устройства, его деревенское самоуправление делают его сообщительным и развязным. При всем том половина нашего сельского населения гораздо несчастнее западного, мы встречаем в деревнях людей сумрачных, печальных, людей, которые тяжело и невесело пьют зеленое вино, у которых подавлен разгульный славянский нрав,- на их сердце лежит, очевидно, тяжкое горе. Это горе, это несчастие - крепостное состояние. Сельский пролетарий и крепостной мужик - два 2* 19
страшные обличителя двух страшных неправд нашего времени ... Видели ли вы литографию, изданную А. Мищ{евичем и представляющую «Славянского невольника»? Ненависть, смешанная с злобой и стыдом, наполняет мое сердце, когда я гляжу на этот жестокий упрек, на это «к топорам, братцы», представленное с поразительной верностию. Белорусский мужик, без шапки, обезумевший от страха, нужды и тяжкой работы, руки за поясом, стоит середь поля и как-то косо и безнадежно смотрит вниз. Десять поколений замученных на барщине образовали такого парию, его череп сузился, его рост измельчал, его лицо с детства покрылось морщинами, его рот судорожно скривлен, он отвык от слова. Звериный вз·rляд его и запуганное выражение показывают, на сколько шагов он пошел вспять от человека J{ животным. За это преступление, за этого белоруса его паны не свободны *, за него их геройство, их мученичество, их страдания не были приняты. По другую сторону Европы стоит своего рода белорусский пахарь, его надобно самому видеть, слово человеческое не берет такого ужаса и не может выразить. Как рассказать пепельный, тусклый, матовый цвет лица, тряпья, волос ирландского пролетария, выrна~щого или выжженного помещиком из своей деревни за недоимку и не успевшего еще умереть с голоду. Надобно видеть своими глазами лихорадочный полусумасшедший и притом боязливо кроткий взгляд, лицо двадцатидвухтрехлетней завялой старухи, которая просит глазами милостыню, показывая умирающего ребенка с посинелыми губами, которые уже не сосут иссохшую, черствую грудь ее. И все это также подернуто землею, стерто, пепельно, бесцветно серо - и женщина, и окоченевший ребенок, и полуобнаженная грудь, и босая нога. Между этими двумя крайними типами, которые вполне представляют геркулесовы столбы нашей цивилизации, стоят сельские пролетарии других стран Европы и крепостные мужики других краев России. Пролетарии иных земель - ирландцы, имеющие немного насущного хлеба, ирландки, которые могут 20
еще кормить грудью детей, наши белорусы, отпущенные на волю без земли и не боящиеся розог. не более. Помещичьи крестьяне других частеii России - опять те же белорусы, но не успевшие одичать, не отданные на копье жиду-арендатору, не ненавидимые своим католическим помещиком, а единоплrменные и единоверные с ним. И именно поэтому наше крепостное состояние еще отвратительнее. Я ничего не знаю нелепее, безобразнее дикого отношения рабства между ровными: по крайней мере негр черен и курчав, а его помещик рыж и налит лимфой. Зачем наш народ попал в крепость, как он сделался рабом? Это не легко растолковать. Все было до того нелепо, безумно, что за границей, особенно в_Англии, никто не понимает. Как, в самом деле, уверить людей, что половина огромного народонаселения, сильного мышцами и умом, была отдана правительством в рабство без войны, без переворота, рядом полицейских мер, рядом тайных соглашений, никогда не высказанных прямо и не оглашенных как закон. А ведь дело было так, и не бог знает когда, а два века тому назад. Крестьянин был обманут, взят врасплох, загнан правительственным кнутом в капканы, приготовленные помещиками, загнан мало-помалу, по частям, в сети, расставленные приказными; прежде нежели он хорошенько понял и пришел в себя - он был крепостным. Мы сами понимаем такие чудеса только по привычке к непоследовательности и беспорядку, к неустоявшемуся колебанию русской жизни. У нас везде во всем неопределенность и противуречие - обычаи, не взошедшие в закон, но исполняемые, законы, взошедшие в свод, но оставляемые без действия, деспотизм и избирательные судьи, централизация и выборная земская полиция*. Жизнь в России возможна благодаря этому хаосу, в оснvве которого коммунизм деревень, а в главе всепоглощающее самовластье, между которыми бродит бес21
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==