я не видал, а нашел его через десять лет совершенно готовым и сложившимся ... К тому же я Париж не узнавал, мне были чужды его перестроенные улицы, недостроенные дворцы * и пуще всего встречавшиеся .,11юди. Это не тот Париж, который я любил и ненавиде-л, не тот, в которой я стремился с детства, не тот, который покидал с проклятьем на губах*. Это Париж, утративший свою личность, равнодушный, откипевший. Сильная рука давила его везде и всякую минуту готова была притянуть вожжи - но это было не нужно; Париж принял tout de bon 1 вторую империю, у него едва ос-rавались наружные привычки прежнего времени. У «недовольных» ничего не было серьезного и сильного, что бы они могли противопоставить империи. Воспоминания тацитовских республиканцев и неопределенные идеалы социалистов не могли потрясти цезарский трон*. С «фантазиями» надзор полиции боролся не серьезно, они его сердили не как опасность, а как беспорядок и бесчинство. «Воспоминания» досаждали больше «надежд», орлеанистов держали строже. Иногда самодержавная полиция нежданно разражалась ударом, несправедливым и грубым, грозно напоминая о себе; онz нарочно распространяла ужас на два квартала и на два месяца и снова уходила в щели префектуры и коридоры министерских домов. В сущности все было тихо. Два самых сильных протеста были не французские. Покушениями Пианори и Орсини мстила Италия *, мстил Рим. Дело Орсини, испугавшее Наполеона, было принпто за достаточный предлог, чтоб нанести последний удар - coup de grace. Он удался. Страна, которая вынесла законы о подозрительных людях Эспинаса *, дала свой залог. Надобно было испугать, показать, что полиция ни перед чем не остановится, надобно было сломить всякое понятие о праве, о человеческом достоинстве, надобно было несправедливостью поразить умы, приучить к ней и ею доказать свою власть. Очистив· Париж от подозрительных людей, Эспинас приказал префектам в каждом департаменте открыть заговор, замешать в него не меньше де1 искренно ( франц.). 490
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==