ших львиц, целомудренные и патриархальные, краснели до сорока лет от нескромного слова и довольствовались, тихо и скромно, тургеневским нахлебником, а за неимениеы его - кучером или буфетчиком. Заметьте, что аристократический камелизм у нас не идет дальше начала сороковых годоn. И все новое дв11жен11е, вся возбужденность мысли, исканья, недовольства, тоски идет от того же времени. Тут-то и раскрывается человеческая и историческая сторона аристоr<ратического камелизма. Это своего poJ.a полусознанный протест против старинной, давящеrr, ка[< свинец, семьи, против безобразного разврата l\1ужч11н. У загнанной женщины, у женщины, брошенной до;,.1а, был досуг читать, и когда она почувствовала, что «Домострой» плохо 11дет с Ж. Санд*, и, когда она наслушалась восторженных рассказов о Бланшах и Селестинах, у нее терпенье лопнуло, и она закусила уди.;1а. Ее протест был дш<, но ведь и положение было дико. Ее оппозищ1я не была формулировы1а, а бродила в крови - она была обижена. Она чувствовала униженье,. подавленность, но самобытноfi воли вне кутежа и чада не понимала. Опа протестовала поведеньем, ее возмущенье было полно избалованности и дурных привычек, каприза, распущенности, кокетства, иногда несправедливости; она разнуздывалась, не освобождаясь. В ней оставался внутренний страх и неуверенность, но ей хотелось делать назло и попробовать этой другой жизни. Против узкого своеволья притеснителей она ставила узкое своеволье лопнувшего терпенья без твердой направляющей мысли, но с заносчивой отроческой бравадой. Как ра1<ета, она мерцала, искрилась и падала с шумом и треском, но очень не глубоко. Вот вам история наших ка~елпй с гербом, наших Травиат с жемчугом. Конечно, и тут можно вспомнить желчевого Ростопчина, говорившего на смертном одре о 14 декабре: «У нас все наизнанку - во Францпи la roture 1 хотела пою:яться до дворянства, ну, оно и понятно; у нас дворяне хотят сделаться чернью, ну, чепуха!» 1 чернь (фран.ц.). 459
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==