им надобно было переложить его на латинские нравы а через Гракхов и пролетариев добраться до их мысли. Бакалавры мира сублимированного 1 , они выходили иногда в жизнь, начиная, как Фауст, с полпивной и всегда, как он, с каким-нибудь духом школьного отрицанья, который им, как Фаусту, мешал своей рефлексией просто глядеть и видеть. Orroro-тo они тотчас возвращались от живых источников к источникам историческим, тут они чувствовали себя больше дома. Занятия их, это особенно замечательно, не только не были делом, но и не были наукой, а, так сказать, ученостью и Jiитературой пуще всего. Гейне подчас бунтовал против архивного воздуха и аналитического наслаждения, хотел чего-то другого, а письма его - совершенно немецкие письма, того не- . мецкого периода, на первой странице которого Беттинадитя, а на последней Рахель-еврейка *. Мы свежее дышим, встречая в его письмах страстньiе порывы юдаизма, тут Гейне в самом деле увлекающийся человек - 1-ю он тотчас стынет, холодеет к юдаизму и сердится на него за свою собственную, далеко не бескорыстную измену. Революция 1830 и потом переезд Гейне в Париж сильно двинули его. «Der Pan ist gestorben!» 2* - говорит он с восторгом и торопится туда - туда*, куда и я -некогда торопился так болезненно страстно - в Париж; он хочет видеть «великий народ» и «седого Лафайета, разъезжающего на серой лошади». Но литература вскоре берет верх, наружно и внутренно письма наполняются литературными сплетнями, личностями впересыпочку с жалобами на судьбу, на здоровье, на нервы, на худое расположение духа, сквозь которого просвечивает безмерное, оскорбительное самолюбие. И тут же Гейне берет фальшивую ноту.- Холодно вздутый риторический бонапартизм его становится так же противен, как брезгливый ужас гамбургского хорошо вымытого жида перед народными трибунами не в книгах, а на 1 возвышенного (от лат. suЬlimare). 2 Пан умер! (неАt.) 440
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==