Мрачный Бланки, суровый педант и доктринер своего дела, аскет, исхудавший в тюрьмах, расправил в образе Ф. Пиа свои морщины, подкрасил в алый цвет свои черные мысли и стал морить со смеху flарижскую коммуну в Лондоне. Выходки Ф. Пиа в его письмах к королеве, к Валев~кому *, которого он назвал ex-refugie и ex-Polonais 1 , к принцам и проч. были очень забавны - но в чем сходство с Бланки, я никак не мог добраться, да и вообще в чем состояла отличительная черта, делившая его от Луи Блана, например, простым глазом видеть было трудно. То же должно сказать о жерсейской партии Виктора Гюго. Виктор Гюго никогда не был в настоящем смысле с~1ова политическим деятелем. Он слишком поэт, слишком под влиянием своей фантазии - чтоб быть им. И, конечно, я это говорю не в порицание ему. Социалист-художник, он вместе с тем был поклонник военной славы, республиканского разгрома, средневекового романтизма и белых лилий,- виконт и гражданин, пэр орлеанской Франции и агитатор 2 декабря * - это пышная, великая личность - но не глава парт11и, несмотря на решительное влияние, которое он Иl\!ел на два поколенья. Кого не заставил задуматься над вопросом смертной казни «Последний день осужденного» и в ком не возбуждали чего-то вроде угрызения совести резкие, страшно и странно освещенные, на манер Тур- . нера,- картины общественных язв, бедности и ршювого порока? Февральская революция застала Гюго врасплох, он не понял ее, удивился, отстал, наделал бездну ошибок и был до тех пор реакционером, пока реакция, в свою очередь, не опередила егс. Приведенный в негодование ценсурой театральных пьес и римскими делами, он явился на трибуне конституирующего Собрания с речами, раздавшимися по всей Франции*. Успех и рукоплескания увлекли его дальше и дальше. Наконец, 2 декабря 1851 он стал во весь рост. Он в виду rrттыков и заряженных ружей звал народ к восстанию, под пулями 1 бывшим изгнанником и бывшим поляком ( франц.). 40
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==