что не во-время родились; для дела это безразлично, по крайней мере не имеет того смысла. Говоря о революционном движении в новой России, я вперед сказал, что с Петра I русская история - история дворянства и правительства *. В дворянстве находитс51 революционный фермент; он не имел в России другого поприща яр1юго, кровавого, на площади, кроме поприща литературного, там я его и проследил. Я имел смелость сказать (в письме к Мишле *), что образованные русские - самые свободные люди; мы несравненно дальше пошли в отрицании, чем, например, французы. В отрицании чего? Разумеется, старого мира. Онегин рядом с праздным отчаянием доходит теперь до положительных надежд. Вы их, кажется, не заметили. Отвергая Европу в ее изжитой форме, отвергая Петербург, то есть опять-таки Европу, но переложенную на наши нравы, слабые и оторванные от народа,-. мы гибли. Но мало-помалу развивалось нечто новое, уродливо у Гоголя, преувеличенно у панславистов. Этот новый элемент, элемент веры в силу народа, элемент, проникнутый любовью. Мы с ним только начали понимать народ. Но мы далеки от него. .Я и не говорю·, чтоб ttaм досталась участь пересоздать Россию, и то хорошо, что мы приветствовали русский народ и догадались, что он принадлежит к грядущему · миру. Еще одно слово. Я не смешиваю науки с литературно-философским развитием. Наука если и не пересоздает государства, то и не падает в самом деле с ним. Она средство, память рода человеческого, она победа над природой, освобождение. Невежество, одно невежество - причина пауперизма и рабства. Массы были оставлены своими воспитателями в живоrном состоянии. Наука, одна наука может теперь поправить это и дать им кусок хлеба и кров. Не пропагандой, а химией, а механикой, технологией, железными дорогами она может поправить мозг, который веками сжимали физически и нравственно. Я буду сердечно рад ... » 396
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==