Я совершенно согласен с вами, что литература, как осенние цветы, является во всем блеске перед смертью государств. Древний Рим не мог быть спасен щегольски:ми фразами Цицерона, ни его жиденькой моралью, ни волтерианизмом Лукиана, ни не:1r1ецкой философнеfi Прокла. Но заметьте, что он равно не мог быть спасен ни элевзинскими таинствами*, ни Аполлоном Тианским, ни всеми опытами продолжить и воскресить язычество. Это было не только невозможно, но и не нужно. Древний мир вовсе не надобно было спасать, он дожил свой век, и новый мир шел ему на смену. Европа совершенно в том же положении; литература и философия не сохранят дряхлых форм, а толкнут их в могилу, разобьют их, освободят от них. Новый лtир - точно так же приблнжается, как тогда. Не думайте, что я обмолвился, назвав фаланстер - казармой, нет, все доселе явившиеся учения и школы социалистов, от С.-Симона до Прудона, который представляет одно отрицание,- бедны, это первый лепет, это чтение по складам, это терапевты и ессениане * древнего· Востока. Но кто же не видит, не чует сердцем огромного содержания, просвечивающего через односторонние попытки, или кто же казнит . детеfi за то, что у них трудно режутся зубы или выходят вкось? Тоска современной жизни - тоска сумерек, тоска перехода, предчувствия. Звери беспокоятся перед землетрясение~1. К тому же все остановилось. Одни хотят насильственно раскрыть дверь будущему, другие насильственно не выпускают прошедшего; у одних впереди пророчества, у других - воспоминания. Их работа состоит в том, чтоб мешать друг другу, и вот те и другие стоят в болоте. Рядом другой мир - Русь. В основе его - комыунистr'ческий народ, еще дремлющий, покрытый поверхностной пленкой образованных людей, дошедших до состояния Онегина, до отчаяния, до эмиграции, до вашей, до моей судьбы. Для нас это горько. Мы жертвы того, 395
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==