что-то ломит и губит, но что-то само ломится и гибнет: слышно было, как пол трещит,- но под расседающимся сводом. В тридцатых годах, совсем напротив, опьянение власти шло обычным порядком, будничным шагом; кругом глушь, молчание, все было безответно, бесчеловечно, безнадежно и притом чрезвычайно плоско, глупо и мелко. Взор, искавший сочувствия, встречал лакейскую угрозу или испуг, от него опюрачивались или оскорбляли его. Печерин защ,1хался в этом неаполитанском гроте рабства, им овладел ужас, тоска, надобно было бежать, бежать во что бы ни стало из этоti проклятой страны. Для того чтоб уехать, надобны деньги. Печерин стал давать уроки, свел свою жизнь на одно крайне необходимое, мало выходил, миновал товарищеские сходки и, накопивши немного денег, уехал. Через некоторое время он написал гр. С. Строганову письмо *, он уведомлял его о том, что он не воротИТGЯ больше. Благодаря его, прощаясь с ним, Печерин говорил о невыносимой духоте, от которой он бежал, и заклинал его беречь несчастных молодых профессоров, обреченных CBO[IM развитием на те же страдания, быть их щитом от ударов грубой силы. Строгонов показывал это письмо многим из профессоров. Москва на некоторое время замолкла об нем, и вдруг мы услышали, с каким-то бесконечно тяжелым чувством, что Печерин сделался иезуитом, что он на искусе в l\юнастыре *. Бедность, безучастие, одиночество сло1\IИЛИ его; я перечитывал его «Торжество смерти» * и спрашивал себя - неужели этот человек может быть католиком, иезуитом? Ведь он уже ушел из царства, в котором история делается под палкой квартального и под надзором жандарма. Зачем же ему так скоро занадобилась другая власть, другое указание? Разобщенным показался себе, сирым русский человек в сортированном и по горло занятом Западе, ему было слишком безродно. К:огда веревка; на которой он был привязан, порвалась и судьба его, вдруг отрешенная от всякого внешнего напр-авления, попала в его 388
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==