отвага, таинственные переговоры, победа над опасностями раздули и· в его грудп без того сильную струю самолюбья; обратно Цезарю,. Дон Карлосу и Вадиму Пассеку Кельсиев, запуская pyкi,r в свои густые волосы, говорил, покачивая грустно головой: - Еще нету тридцати лет - и уже такая ответственность взята мною на плечи *. Из всего этого легко можно было понять, что грю1матики он не кончит, а уйдет. Он и ушел. Ушел он в Турцию, с твердым намерением еще больше сблизиться с раскольниками, составить новые связи и, если возможно, остаться там и начать проповедь вольной церкви и общинного житья. Я писал ему длинное ПИСЫ\IО, убеждая его не ездить, а продолжать работу. Но страсть к скитанью, желание подвига и великой судьбы, мерещившейся ему, были сильнее, и он уехал. Он и 1'1артьянов исчезают почти в одно время. Оди11, чтоб, после ряда несчастий и испытаний, · хоронить своих и потеряться между Яссами и Галацом, другой, чтоб схоронить себя на каторжной работе, куда его сослала неслыханная тупость царя и неслыханная злоба мстящих помещиков-сенаторов *. После них являются на сцену люди другого чекана. Наша общественная метаморфоза, не имея большой глубины и захватывая очень тонкий слой, быстро изменяет и изнашивает формы и цветы.- Между Энгельсоном и Кельсиевым - уже целая формация, как между нами и Энгельсоном. Энгельсон был человек сломленный, оскорбленный; зло, сделанное ему всей средой, миазмы, которыми он дышал с детства, изуродовали его. Луч света скользнул по нем и отогрел его года за три до его смерти, когда уже неостанавливаемый недуг грыз его грудь. Кельсиев, тоже помятый н попорченный средой, явился, однако, без отчаяния и устали; оставаясь за границей, он не просто шел на покой, не просто бежал без оглядки от тяжести: он шел куда-то. Куда - этого он не знал (и тут всего ярче выраз.l'fлся видовой оттенок его пласта), определенной цели он не имел; он ее искал и покамест осматривался и приводил в порядок, а пожалуй, и в беспорядок, всю массу идей, захваченных в школе, книгах и жизни. 333
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==