в0звращаются. Встречая тех же людей, те же группI:I месяцев через пять-шесть, года через два-три, становитея страшно - те же епоры лродолжаются, те же личности и упреки, только морщин, нарезанных нищетою, лишениями,- больше; сертуки, пальто - вытерлись; больше седых волос, и все вместе старее, костлявее, сумрачнее ... а речп все те же и те же! Революция у них остается, как в девяностых годах,- метафизикой общественного быта, но тогдашней наивной страсти к борьбе, которая давала рез1шй 1<0лорит самым тощим всеобщностям и тело сухим линиям их политического сруба,- у них нет и не может быть, всеобщностн и отвлеченные понятия тогда были радостной новостью, откровением. В конце XVIII столетия люди в первый раз не в книге, а на самом деле нача.11н освобождаться от рокового, таинственно тяготевшего мира ·теологической истории и пытались весь гражданский быт, выросший помимо сознания и воли, основать на сознательном понимании. В попытке разумного государства, как в попытке религии разума, была в 1793 могучая, титаническая поэзия, которая принесла свое, но с тем вместе выветрилась и оскудела в последние шестьдесят лет. Наши наследники титанов этого не замечают. Они, как монахи Афонской горы, которые занимаются своим, ведут те же речи, которые вели во в-ремя Златоуста, и продолжают жизнь, давно задвинутую турецким владычеством, которое само уж приходит к концу ... собираясь в известные дни поминать известные события, в том же порядке, с теми же молитвами. _ Другой тормоз, останавливающий эмиграции, состоит в отстаивании себя друг против друга; это страшно убивает внутренную работу и всякий добросовестный труд. Объективной цели у них нет, все партии упрямо консервативны, движение вперед им кажется слабостью, чуть не бегством; стал под знамя, так стой под ним, хотя бы со временем и разглядел, что цвета не совсем такие, как казались. Так идут годы - исподволь все меняется около них. Там, где были сугробы снега,- растет трава, вместо кустарника - лес, вместо леса - одни пни... они 29
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==