из вечно поддерживаемого перегорелого сивушного букета с оттенком лука и гвоздики, для прикрытия. Все черты его лица ободряли, внушали доверие всякому скверному предложению - в его сердце оно нашло бы, наверное, отголосок и оценку, а если выгодно, и помощь. Это был первообраз русского чиновника, мироеда, подьячего, каштана. Когда я его спросил, доволен ли он готовившимся освобождением крестьян, он отвечал мне: - Как же-с - без сомненья,- и, вздохнувши, прибавил: - Господи, что тяжеб-то будет-с, разбирательств! А князь завез меня сюда, как на смех, именно в такое время-с. До приезда Голицына он мне с видом задушевности говорил: - Вы не верьте, что вам о князе будут говорить насчет притеснения крестьян или как он хотел их без земли на волю выпустить за большой выкуп. Все это враги распускают. Ну, правда, мот он и щеголь, но зато сердце доброе и для крестьян отец был. Как только он поссорился, он, жалуясь на него, Щ}оклинаJl свою судьбу, что «доверился такому прощелыге ..._ ведь он всю жизнь беспутничал и крестьян разорил; ведь это он теперь прикидывается при вас таким - а то ведь зверь ... грабитель ... » - Когда же вы говорили неправду: теперь или тогда, когда вы его хвалиJ1и? - спросил я его, улыбаясь. Секретарь сконфузился - я повернулся и ушел. Родись этот человек не в людской князей Голицыных, не сыном какого-нибудь «земского», давно был бы, при его спос0бностях, министром - Балуевым, не знаю чем. Через час явился регент и его ментор с запиской Голицына - он, извиняясь, просил меня, если могу, приехать к нему, чтоб покончить эти дрязги. Князь вперед обещал принять без спору мое решение. Делать было нечего, я отправился. Все в доме показывало необыкновенное волнение. Француз слуга, Пико, поспешно мне отворил дверь и с той торжественной суетливостью, с которой провожают доктора на консультацию к умирающему, провел в залу. Там была вторая 315
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==