И затем входит молодая русская девушка или барышня, которую я прежде видел раза два. Она останавливается передо мной, пристально смотрит мне в глаза; черты ее печальны, щеки горят; она наскоро извиняется и потом: - Я только что воротилась из России, из Москвы; ваши друзья, люди, любящие вас, поручили мне сказать вам, спросить вас ...- она приостанавливается, голос ей изменяет. Я ничего не понимаю. - Неужели вы,- вы, которого мы любили так горячо, вы? .. - Да в чем же дело? - Скажите бога ради, да или нет,- вы участвоIЗали в петербургском пожаре? * - Я? - Да, да - вы,- вас обвиняют ... по крайней мере говорят, что вы знали об этом злодейском намерении. - Что за безумие, и вы это можете принимать таr< серьезно? - Все говорят! - Кто это все? Какой-нибудь Николай Филиппович Павлов? (Мое воображение в те времена дальше не шло!) - Нет, люди близкие вам, люди страстно любящие вас,- вы для них должны оправдаться; они страдают, они ждут ... - А вы сами верите? - Не знаю. Я затем и пришла, что не знаю; я жду от вас объяснения ... - Начните с того, что успокойтесь, сядьте и выслушайте меня. Если я тайно участвовал в поджогах, почему же вы думаете, что я бы вам сказал это так, по первому спросу? Вы не имеете права, основания мне поверить ... Лучше скажите, где во всем писанном мною есть что-нибудь, одно слово, которое бы могло оправдать такое нелепое обвинение? Ведь мы не сумасшедшие, чтоб рекомендоваться русскому народу поджогоl\1 Толкучего рынка! - Зачем же вы молчите, зачем не оправдываетесь публично? - заметила она, и в глазах ее было видно 20* _307
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==