Костюм его, скажу еще раз, необыкновенно идет к нему и необыкновенно изящен, в нем нет ничего профессионно-солдатского и ничего буржуазного, он очень прост и очень удобен. Непринужденность, о-гсутствие всякой аффектации в том, как он носит его, остановили салонные пере.суды и тонкие насмешки. Вряд существует ли европеец, которому бы сошла с рук красная рубашка в дворцах и палатах Англии. Притом костюм его чрезвычайно важен, в красной рубашке народ узнает себя и своего. Аристократия думает, что, схвативши его коня под уздцы, она его поведет куда хочет и, главное, отведет от народа; но народ смотрит на красную рубашку и рад, что дюки, маркизы и лорды пошли в конюхи и официанты к революционному вождю, взяли на себя должности мажордомов, пажей и скороходов при великом плебее в плебейском платье; Консервативные газеты заметили беду и, чтоб смягчить безнравственность и бесчиние гарибальдиевского костюма, выдумали, что он носит Аtундир монт~видейского волонтера. Да ведь Гарибальди с тех пор был пожалован генералом - королем, которому он пожаJювал два королевства *; отчего же он носит мундир монтевидейского волонтера? Да и почему то, что он носит,- мундир? К мундиру принадлежит какое-нибудь смерrоносное оружие, какой-нибудь знак власти или кровавых воспоминаний. Гарибальди ходит без оружия, он не боится никого и никого не стращает; в Гарибальди так же мало военного, как мало аристократического и мещанского. «Я не солдат,- говорил он в Кристальпаласе итальянцам, подносившим ему меч,- и не люблю солдатского ремесла. Я видел мой отчий дом, наполненный разбойниками, и схватился за оружие, чтоб их выгнать»*. «Я работник, происхожу от работников. и горжусь этим»,- сказал он в другом месте*. При этом нельзя не заыетить, чrо у Гарибальди нет также ни на иоту плебейской грубости, ни изученного демократизма. Его обращение мягко до женственности. Итальянец и человек, он на вершине общественного 17* 259
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==