шие, обыденные предметы сделались при схоластическом объяснении совершенно непонятными. Может ли, например, быть факт доступнее всякому, как наблюдение, что чем человек больше живет, тем имеет больше случая нажиться; чем дольше глядит на один предмет, тем больше разглядывает его, если ничего не помешает нли он не ослепнет? И нз этого факта ухитрились сделать кумир прогресса, какого-то беспрерывно растущего и обещающего расти в бесконечность золотого тельца. Не проще ли понять, что человек живет не для совершения судеб, не для воплощения идеи, не для прогресса, а единственно потому, что родился, и родился для (как ни дурно это СJ1ово) ... для настоящего, что вовсе не мешает ему ни получать наследство от прошедшего, ни оставлять 1<ое-что по завещанию. Это кажется идеалистс1м унизительно и грубо; они никан: не хотят обратить внимание на то, что все великое значение наше, при нашей ничтожности, при едва уловимом мелькании личной жизни, в том-то и состоит, что, пока мы живы, пока не развязался на стихии задержанный нами узел, .мы все-таки caJ.tu, а не куклы, назначенные выстрадать прогресс или воплотить какую-то бездомную идею. Гордиться должны мы тем, что мы не нитки и не иголки в ру1<ах фатума, шьющего пеструю ткань истории ... Nlы знаем, что ткань эта не без нас шьется, но это - не цель наша, не назначенье, не заданный урок, а последствие той сложной круговой поруки, которая связывает все сущее концами и началами, причинами и действиями. И это не все, мы можем переменить узор ковра. Хозяина нет, рисунка нет, одна основа, да мы одни-одинехоньки. Прежние ткачи судьбы, все эти Вулканы и Нептуны, приказали долго жить. Душеприказчики скрывают от нас• их завещание, а покойники нам завещали свою власть. - Но если, с одной стсроны, вы отдаете судьбу человека на его произвол, а с другой - снимаете с него ответственность, то с вашим учением он сложит руки и просто ничего не будет делать. - Уж не перестанут ли люди есть и пить, любить и производить детей, восхищаться музыкой и женской 247
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==