принятыми в литературу писателями, проповедовал Мюллер часы о Каулбахе и Корнелиусе, о том, как пел в этот вечер Лабочета (!) в Королевской опере, о том, как мысль губит стихотворение и портит картину, убивая ее непосредственность, и вдруг вскакивал, вспомнив, что он должен завтра в восемь часов утра бежать к Пассаланье в египетский музей смотреть новую мумию - и это непременно в восемь часов, потому что в половину десятого один приятель обещал ему сводить его в конюшню английского посланника показать, как англичане отлично содержат лошадей. Схваченный таким воспоминанием, N1юллер, извиняясь, наскоро выпивал кружку, забывая то очки, то платок, то крошечную табатерку, бежал в какой-то переулок за Шпре, подымался в четвертый этаж и торопился выспаться, чтоб не заставить дожидаться мумию, три-четыре тысячи лет покоившуюся, не нуждаясь ни в Пассаланье, ни в D-r Мюллере. Без гроша денег и тратя последние на cerealia и circenses 1 , Мюллер жил на антониевой пище, храня внутри сердца непреодолимую любовь к кухонным редкостям и столовым лакомствам. Зато, когда фортуна ему улыбалась и его несчастная любовь могла перейти в реальную, он торжественно доказывал, что он не только уважал категорию качества, но столько же отдавал справедливость категории количества. Судьба, редко балующая немцев,- особенно идущих по филологической час.ти,- сильно баловала Мюллера. Он случайно попал в пассатное русское общество - и притом молодых и образованных русских. Оно завертело его - закормило, запоило. Это было лучшее, поэтическое время его жизни, Genussjahre! 2 Лица менялись - пир продолжался, бессменным был один Мюллер. Кого и.кого с 1840 года не водил он по музеям, кому не объяснял Каулбаха, кого не водил в университет? Тогда была эпоха поклонения Германии в пущем разгаре - русский останавливался с почтением в Берлине и, ·.-ронутый, ч:то попирает философскую землю,- кота1 хлеб и зрелище (лат.). 2 го.ды наслажденRя (нем.). 167
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==