бросился ко мне, по обыкновению протягивая обе руки, со словами: «Итак, наконец-то, сбывается! .. » - в его глазах был восторг, и голос дрожал. Он весь вечер рассказывал мне о времени, предшествовавшем экспедиции в Сицилию *, о своих сношениях с Виктором-Эммануилом*, потом о Неаполе. В увлечении, в любви, с которыми он говорил о победах, о· подвигах Гарибальди, было столько же дружбы к нему, как в его брани за его доверчивость и за неуменье распознавать людей. Слушая его, я хотел поймать одну ноту, один звук обиженного самолюбия, и не поймал; ему грустно, но грустно, как матери, оставленной на время возлюбленным сыном, она знает, что сын воротится, и знает больше этого - что сын счастлив; это покоывает все . . для нее! Маццини исполнен надежд, с Гарибальди он ближе, чем когда-нибудь. Он с улыбкой рассказывал, как толпы неаполитанцев, подбитые агентами Кавура, окружили его. дом с криками: «Смерть 1\1.аццини!» Их, между прочим, уверили, что Маццини «бурбонский республиканец». «У меня в это время было несколько человек наших и один молодой русский '\ он удивлялся, что мы продолжали прежний разговор. «Вы не опа.сайтесь,- сказал я ему в успокоение,- они J.;tеня не убьют, они только кричат!» Нет, таких людей нечего щадить! 31 января 1861. В Лондоне я спешил увидеть Маццини не только потому, что он принял самое теплое и деятельное участие в несчастьях, которые пали на мою семью, но еще и потому, что я имел к нему особое поручение от его друзей *. Медичи, Пизакане, Меццокапо, Козенц, Бертани и другие были недовольны направлением, которое давалось из Лондона; они говорили, что Маццини плохо знает новое положение, жаловались на революционных царедворцев, которые,· чтоб подслужиться, поддерживали в ттем мысль, что все готово для восстания и жде~: только сигнала. Они . хотели внутренних преобразова12.
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==