«Здесь!» - как сказал Ворцель или старший Дараш Временному правительству в 1848 году*.· Но правительство, в котором сидел Ламартин, в них не нуждалось и вовсе об них не думало. Самые истые республиканцы вспомнили Польшу для того, чтоб ее употребить неоткровенным криком восстания и войны 15 мая 1848 *. Ложь поняли, но на Польшу французская буржуазия (у которой Польша была капризом, как у англи(rской - Италия) стала с тех пор дуться. В Париже не говорили больше с прежней риторикой: о Varsovie echevelee 1 , и только в народе оставалась, рядом с всякими бонапаrтовскими воспоминаниями, легенда о Понятуски *, поддерживаемая лубочной картинкой, на которой Понятовский тонет верхом в своей c]1apska. С 1849 начинается для польской эмиграции самое удручительное время. Томно длится оно до Крымской войны и смерти Николая. Ни одной истинной надежды, ни одной капли живой воды. Апокалиптическое время, провиденное Красинским, казалось, наступало *. Отрезанная от страны, эмиграция осталась на другом берегу и, как дерево без новых соков, вяла, сохла, делалась чужой для родины, не переставая быть чужой для стран, в которых жила. Они до некоторой степени ей сочувствовали, но их несчастье продолжалось слишком долго, а в душе человека нет доброго чувства, которое бы не .изнашивалось. К тому же вопрос польский прежде всего был вопрос национальный и только формально революционный, то есть по отношению к чужеземному игу. Эмиграция смотрела столько же назад, сколько вперед, она стремилась восстановлять - как будто в прошедшем что-нибудь достойное восстановлевия, кроме независимости - а одна независимость ничеrо не говорит, это понятье отрицательное. Разве можно быть независимее России? В сложную, туго вырабатывающуюся формулу будущего общественного устройства Польша внесла не новую идею, а свое историческое право и .свою готовность помогать другим в справедли1 истерзаннvй Варшаве ( франц.). 121
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==