знакомых, что он в сношениях с полиuией. Такого рода вещи обыкновенно щемят душу не столько возможной опасностью, сколько чувством нравственного отвращения. Я ходил молча по комнате, перебирая слышанное мною, вдруг мне показалось, что Natalie плачет; я взял ее платок - он был совершенно взмочен слезами. - Что с тобой? - спросил я, испуганный и потрясенный. Она взяла мою руку и голосом, полным слез, сказала мне: - Друг мой, я скажу тебе правду; может, это само .пюбие, эгоизм, сумасшествие, но я чувствую, вижу, что не могу развлечь тебя; тебе скучно,- я понимаю это, n оправдываю тебя, но мне больно, больно, и я плачу. Я знаю, что ты меня любишь, что тебе меня жаль, но ты не знаешь, откуда у тебя тоска, откуда это чувство пустоты, ты чувствуешь_ бедность твоей жизни - и в самом деле, что я могу сделать для тебя? Я был похож на человека, которого вдруг разбудили середь ночи и сообщили ему, прежде чем он совсем проснулся, что-то страшное: он уже испуган, дрожит, но еще не понимает, в чем дело. Я был так вполне покоен, так уверен в нашей полной, глубокой любви, что и не говорил об этом, это было великое подразумеваемое всей жизни нашей; покойное сознание, беспредельная уверенность, исключающая сомнение, даже неуверсн1юсть в себе - составляли основную стихию моего личного счастья. Покой, отдохновение, художественная сторона жизни - все это было как перед нашей встречей на кладбище, 9 мая 1838, как в начале владимирской жизни - в ней, в ней и в ней! Мое глубокое огорчение, мое удивление сначала рассеяли эти тучи, но через месяц, через два они стали возвращаться. Я успокаивал ее, утешал, она сама улыбалась над черными призраками, и снова солнuе освещало наш уголок; но только что я забывал их, они опять· подымали голову, совершенно ничем не вызванные, и, когда они приходили, я вперед боялся их возвращения. Таково было расположение духа, в котором мы, в июле 1842 года, переехали в Москву. 93
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==