Но благословение матери не сбылось: младенец бы,1 казнен Николаем. Мертвящая рука русского самодержца замешалась и тут,- и тут задушила! Смерть малютки не прошла ей даром. С грустью и взошедшей внутрь злобой переехали мы в Новгород. Правда того времени так, как она тогда понималась, без искусственной перспективы, которую дает даль, без охлаждения временем, без исправленного освещенип Jiучами, проходящими через ряды других событий, сохранилась в записной книге того времени. Я собиралсп писать журнал, начинал много раз и никогда не продолжал. В день моего рождения в Новгороде Natalie подарила мне белую книгу, в которой я иногда писал, что было на сердце или в голове. Книга эта уцелела. На первом листе Natalie написала: «Да будут все страницы этой книги II всей твоей жизни светлы и радостны!» А через три года она прибавила на ее последнеы листе: «В 1842 я желала, чтоб все страницы твоего дневника были светлы и безмятежны; прошло три года с тех пор, и, оглянувшись назад, я не жалею, что желание мое не исполнилось,- и наслаждение и страдание необходимо для полной жизни, а успокоение ты найдешь в моей любви к тебе,- в любви, которой исполнено все существо мое, всп жизнь моя. Мир прошедшему и благословение грядущему! 25 марта 1845, Москва». Вот что там записано 4 апреля 1842 года: «Господи, какая невыносимая тоска! слабость ли это, или мое законное право? Неужели мне считать жизнь оконченною, неужели всю готовность труда, всю необходимость обнаружения держать под спудом, пока потребности заглохнут, и тогда начать пустую жизнь. Можно было бы жить с единой целью внутреннего образования, но середь кабинетных занятий является та же ужасная тоска. Я должен обнаруживаться,- ну, пожалуй, по той же необходимости, по которой пищит сверчок ... и еще годы надобно таскать эту тяжесть!» * 91
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==