нице(1. Она пришла ко мне утром, прося забыть, что было вчера. Письмо он изодрал,- был болен, печален. Она принимала все это за несчастье, за физическое расстройство, боялась, что он сильно занеможет, плакала. Я уступил ей. Затем мы переехали в Ричмонд, и Энгельсон тоже. Рождение· сына и первые месяцы хлопот об нем оживили Энгельсона; он потерял голову от радости, в минуту рождения ыалютки он обнял и расцеловал сначала горпичную, потом старуху, хозяйку дома ... Страх о здоровье маленького, новость отцовского чувства, новость самого младею~а заняли Энгельсона на несколько месяцев, и все шло опять ладно. Вдруг получаю от него большой пакет при записочке, чтоб я прочел вложенную бумагу и сказал откровенно мое мнение. Это было письмо к французско~у министру военных дел *. В нем оп снова предлагал шары, бомбы и статьи. Я нашел все дурным, от пути, к которо~у он обращался, до слога, мало сохранившего достоинство, и высказал это. Энгельсон отвечал дерзкой запиской * и начал дуться. Вслед за тем он мне дал другую рукопись для напечатания. Я не скрыл от него, что действие ее на русских будет прескверное и что я не советую печатать. Энгельсов упрекнул меня в желании завести ценсуру и говорил, что я, вероятно, устроил типографию исключительно для печати моих «бессмертных творений». Я напечатал рукопись*, но чутье мое оправдалось, она возбудила в России общее негодование. Все это показывало, что новый разрыв не далек. Признаюсь, на этот раз я не много об этом жалел. Перемежающаяся лихорад1<а с пароксизмами дружбы и ненависти, целованья рук и нравственных заушений мне надоели. Энгельсон перешел за черту, за которой не могли даже спасать ни воспоминания, ни благодарность. Я его меньше и меньше любил и хладнокровнее ждал, чт6 будет. Тут случилось событие, которое своей важностью покрыло на время все споры и раздоры одним чувством радости и ожиданья. 622
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==