будет тяжело, он больной, нервный че.1овек»,- и она, снова рыдая, покрыла лицо платком. В глубину горести ее я не верил, но очень хорошо понял, какого я дал маху, говоря откровенно с Энгельсоном, для меня было ясно, что он передал ей наш разговор. Выбора мне не оставалось, я повторил свои слова, смягчивши их в форме. Она встала, поблагодарила меня и прибавила, что если она н:е поедет, то бросится в море, что она вечером сожгла многие бумаги и желает ыне поручить какие-то другие в запечатанном пакете. Мне стало ясно, что и она вовсе не так стоастно хочет ехать, а хочет, по какому-то капризному баловству, тянуться и исходить грустью. Сверх того, я увидел, что если она колеблется без всякого решения, то он и не колеблется, а вовсе не хочет, чтоб она ехала. Она над ним имела большую власть, она знала это и, основываясь на ней, дозволяла ему беситься, покрывать пеной удила, становиться на дыбы, зная, что бунтуй он, как хочешь, дело пойдет не по его воле, а по ее. Совета моего она мне никогда не проща.1а, она боя.пась моего влияния, хотя и имела явное доказательство моего бессилия. Дней десять не было речи об отъезде. Потом пош.тш периодические схватки. В неделю раз или два она являлась с заплаканными глазами, объявляла, что теперь все кончено, что завтра она будет собираться в Петербург или на дно морское. Энгельсон выходил из своей комнаты с зеленым лицом, с судорожным подергиванием и дрожащими руками, он исчезал часов на десять и возвращался запыленный, уста.1ый и сильно выпивший, носил визировать пасс или брать пропуск в Геную, потом все утихало и приходило в обыкновенное русло. Наружно m-me Энгельсон со мною совершенно примири-лась, но с этого времени у ней началось сла_гаться что-то вроде ненависти ко мне. Прежде она спорила со мной, сердилась, не скрывая ... теперь она стала необыкновенно любезна. Она досадовала, что я кое-что разглядел, что я не умилялся перед ее трагической судьбой, не принимал ее за несчастную жертву, а глядел на нее, как на капризную больную, что я не только 610
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==