ной колкостью и с особенным успехом n самые добродушные минуты его, забыться он не мог ни на минуту. Молчать Энгельсон вовсе не умел, говорить со мною облегчало его, и потому он мне рассказывал все, даже больше, чем нужно, мне было неловко; я чувствовал, что не могу быть с ними так откровенен, как они со мной. Ему говорить было легко, его на время успокаивала высказанная жалоба,- меня нет. Раз, сидя со мной в небольшой таверне, Энrельсон сказал, что он обессилился в ежедневной борьбе, что выхода из нее нет, что снова мысль о прекращении своего· существования ему л редставляется последним спасением ... При его нервной необузданности можно было ждать, что, если, наконец, ему попадется пистолет или склянка яда, то он когда-нибудь и попробует то или другое ... Мне было жаль его. И оба опи были жалки. Она могла бы быть счастливой женщиной, будь она замужем за человеком светлого нрава, который умел бы ее тихо развивать, весело веселиться и в случае нужды действовать не только убеждением, но и авторитетом, авторитетом серьезным, без иронии. Есть несовершеннолетние натуры, которые не могут себя вести сами, так, как есть лимфатические сложения, которым необходим корсет, чтобы позвоночный столб не гнулся. Пока я. думал об этом, Э11rельсо11, продолжая свой рассказ, сам пришел к тому же заключению. «)I(енщина эта меня не любит,- говорил он,- да и не может любить; то, что она понимает во мне и ищет - скверно, а что во мне есть хорошего - для нее китайская грамота; она испорчена буржуазностью, с своим внешним R.espektabllitat'oм, с мелким фамилизмом, мы замучим друг друга, это для меня ясно». Мне казалось, что если мужчина может таким образом говорить о близкой женщине, то главная связь между ними разорвана. А потому я признался ему, что, давно с глубоким участием следя за их жизнью, часто задавал себе вопрос, зачем они живут вместе? - У вашей жены тоска по Петербургу, по братьям, по старой нянюшке, отчего вы не устроите, чтоб она ехала домой, а.вы бы остались здесь? 608
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==