политической экономии и философии. В этом смысле Энrельсон был чисто русский человек, несмотря на то, что отец его был финляндского происхождения. Представлял он все на свете - чиновников и барынь, попов и квартальных, но лучшие его представления относились к Николаю, которого он глубоко, задушевно, деятельно ненавидел. Он брал стул а la Napoleoп, садился на него верхом и сурово подъезжал к выстроенному корпусу... кругом трясутся эполеты, шлемы, каски ... это Николай на смотру; он сердится и, поворачивая лошадь, говорит корпусному ко:v1а~-rдиру: «Скверно», корпусный с благоговением выслушивает, глядит вслед Николаю и потом, понижая голос и задыхаясь от бешенства, шепчет дивизионному генералу: «Вы, ваше превосходительство, кажется, заняты чем-то другим, а не службой, что за подлая дивизия, что за полковые командиры, я им покажу!» Дивизионный генерал краснеет, краснеет и бросается на первого попавшегося полковника, так от одного чина до другого, с неуловимо верны:--1и нюансами императорское «скверно» доходит до вах~1Истра, которого эскадронный командир ругает по-площадному и который, ничего нс говоря, эфесом сабли тычет изо всей силы в бок флангового солдата, ничего не сделавшего. Энгельсов представлял с поразительной верностью нс только характеристику каждого чина, но все движения всадника, дергающего из бешенства свою лошадь и сердящегося на нес за то, что она не смирно стоит. Другое представление было более мирного рода. Император Николай танцует французскую кадриль. Vis-a-vis с ним иностранный дипломат, по одну сторону фрувтовик-генерал, по другую - сановник из штатских. Это было своего рода оконченный cl1ef d'oeure. Для представления Энгельсон брал кого-нибудь из нас за даму. Цвет всего был Николай - салюдержавн,о царствующий кадриль, сознательная твердость каждого шага, доблесть каждого движения, притом прощающий и милосердый взгляд на даму, который тотчас превращается в приказ генералу и в совет не 60{)
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==