дал усталь и возбуждал себя, раздувало его фантазию и мысли в длинные и яркие пасмы огня, быстро сожиrая его больное тело. Беспорядок и вино, всегдашняя, раздражительная деятельность ума, поразительная многосторонность и лоразительная бесплодность, полнейшая праздность, крайность страстей и крайность апатии•- нес:--10тря на большую разницу с нашим пре:ж11им московсю1м складом - живо напоминали мне былое. Опять услышались звуки не только родного языка, но родной мысли. Он был свидетелем петербургского террора после 1848 и знал литературные круги. Совершенно отрезанныСr тогда от Poccrrи, я с жадностью слушал его рассказы. Мы стали видаться часто, потом всякий вечер. Жена его тоже была странное существо. Ее лицо, от натуры прекрасное, было искажено невралгиями и каким-то тревожным беспокойством. Она была обруселая норвеженка и говорила по-русски с леrкиы акцентом, который ей шел. Вообще она была молчаливее 11 скрытнее его. Домашняя жизнь их шла не светло; у них было как-то нервно unheimlich 1 , натянуто, чегото недоставало в их ж11з11и, что-то было лишнее в ней, и это постоянно чувствова.1ось, как невидимое, грозное, электрическое в воздухе. Часто заставал я их в большой комнате, бывшей их спальней и приемной в отеле, в совершеннейшей прострации. Ее, с заплаканными глазами, обессиленную, в одном углу; его, б.1едноrо, как мертвец, с белыми губами, растерянного, молчащего - в другом... Так сидели он1r иногда часы целые, дни целые, и это в нескольких шагах от синего Средиземного моря, от померанцевых рощей, куда звало все - и яхонтовое небо, и яркое, шумное веселье южной жизни. Они, собственно, не ссорились, тут не было ни ревности, ни отдаленья,· ни вообще уловимой причины ... Он вдруг вставал, подходил f< ней, становился на колени и, иногда с рыданьем, повторял: «Сгубил я тебя, мое дитя, сгубил!» И она плакала и верила, что он ее сгубил. «Когда 1 неуютно ( нем.). 597
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==