пошли гулять на Елисейские поля. Страшно ясно видел я, что для Белинского все кончено, что я ему в последний раз жал руку. Сильный, страстный боец сжег себя, смерть уже вываяла крупными чертами свою близость на исстрадавшемся лице его. Он был в злейшей чахотке, а все еще полон святой энергии и святого негодования, все еще полон своей мучительной, «злой» любви к России. Слезы стояли у меня в горле, и я долго шел молча, когда возобновился несчастный спор, раз десять являвшийся sur le tapis 1 • - Жаль,- заметил Сазонов,- что Белинскому не было другой деятельности, ~<роме журнальной работы, да еще работы подценсурной. - Кажется, трудно упрекать именно его, что он мало сделал,- отвечал я. - Ну, с такими силами, как у него, он при других обстоятельствах и на другом поприще побольше сделал бы ... Мне было досадно и больно. - Да, скажите, пожалуйста, ну, вы, живущие без ценсуры, вы, полные веры в себя, полные сил и талантов, что же вы сделали? Или что вы делаете? Неужели вы воображаете, что ходить с утра из одной части Парижа в другую, чтоб еще раз переговорить с Служальским или Хоткевичем о границах Польши II России. дело? Или что ваши беседы в кафе и дома, где пять дураков слушают вас и ничего не понимают, а другие пять ничего не понимают и говорят,- дело? - Постой, постой,- говорил Сазонов, уже оч@нь неравнодушно,- ты забываешь наше положение. - Какое положение? Вы живете здесь годы, на воле, без гнетущей крайности, чего же вам еще? Положения создаются, силы заставляют себя признать, втесняют себя. Полноте, господа, одна критическая статья Белинского полезнее для иового поколения, чем игра в конспирации и в rосударе·твенных людей. Вы живете в каком-то бреду и лунатизме, в вечном оптическом обмане, которым сами себе ет:еодите глаза ... Меня особенно сердили тогда две меры, которые 1 предметом обсуждения (франц.). 584
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==