край,- анабаптистом, якобинцем, товарищем Анахарсиса Клоца, другом Гракха Бабефа,- и он увлекал бы массы и потрясал бы судьбами народов,- Но здесь, nод гнетом власти царской, Колумб без Америки и корабля, он, послужив против воли года два в артиллерии да года два в московском гегелизме *, торопился оставить край, в котором мысль преследовалась, как дурное намерение, и независимое слово - как оскорбление общественной нравственности. Вырвавшись в 1840 году из России, он в нее не возвращался до тех пор, пока пикет австрийских драгун не сдал его русскому жандармскому офицеру в 1849 году. Поклонники целесообразности, милые фаталисты рационализма все еще дивятся премудрому а propos, с которым являются таланты и деятели, как только на них есть потребность, забывая, сколько зародышей мрет, глохнет, не видавши света, сколько способностей, готовностей - вянут, потому что их не нужно. Пример Сазонова еще резче. Сазонов прошел бесследно, и смерть его так же никто не заметил, как всrо его жизнь. Он умер, не исполнив ни одной надежды из тех, которые клали на него его друзья. Легко сказать, что он виноват в своей судьбе; но как оценить и взвесить долю, падающую на человека, и ту, которая падает на среду? Николаевское время было временем нравственного душегубства, оно убивало не одними рудкиками и белыми ремнями, а своей удушающей, понижающей ·атмосферой, своими, так сказать, отрицательными ударами. Хоронить затянувшиеся существования того времени, выбившиеся из сил, усиливаясь стащить с мели глубоко врезавшуюся в песок барку нашу,- моя специальность. Я - их Домажиров, теперь всеми забытый, а некогда всем в Москве известный старик, отставной ординарец Прозоровского. Пудреный, в светло576
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==