гаемую высоту, и, если б кто осмелился бы заикнуться, того я заставил бы замолчать. Но в вашем деле вам принадлежит право решать, и я, само собой разумеется, если вы хотите писать,- уступлю». Он был день целый мрачен и отрывист. К вечеру мне пришла страшная мысль: умри я - ведь он памятникто поставит,- и потому, прощаясь, я ему сказал, обнявши его: - Гауr, не сердитесь на меня; в таком деле деi'rствительнь нет лучшего судьи, как я. - Да я и не сержусь, мне только больно . .- Ну, а если не сердитесь, оставьте у меня вашу тетрадь, подарите ее мне. - С величайшим удовольствием. Замечательно, что у Гауrа с тех пор остался литературный зуб против меня, и впоследствии в Лондоне, на мое замечание, что он к Гумбольдту и Мурчисону пишет слишко:-.1 вычурно и фигурно, Гауг, улыбаясь, говорил: - Я знаю, вы диалектик, у вас слог резкого разума, но чувство и поэзия имеют другой язык. И я еще раз благословил судьбу, что не только взял у него его тетрадь, но, уезжая в Англию, ее сжег. Новость о пощечине разнеслась, и вдруг в «Uюрихской газете» появилась статья Герв<ега> с его подписью *. «Знаменитая пощечина»,- говорил он ,- никогда не была да на, а что, напротив, он «оттолкнул от себя Гауга так, что Гауг замарал себе спину об стену», что, сверх всего остального, особенно было вероятно для тех, которые знали мускульного и расторопного Гауга и неловкого, тщедушного баденского военачальника. Далее он говорил, что все это - далеко ветвящаяся интрига, затеянная бароном Герценом на русское золото, 11 что люди, приходившие к нему, у меня на жалованье. Гауг и Тесье тотчас поместили в той же газете серьезный, сжатый, сдержанный и благородный рассказ дела*. К их объяснению я прибавил, что у меня на жалованье никоrда н11кого не было, кроме слуг и Г < ер569
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==