клочок бумаги, на котором было написано, что он «приtласил меня в 1 О часов утра в III отделение собств. е. в. канцелярии». - Очень хорошо,- отвечал я,- это у Цепного иоста? - Не беспокойтесь, у меня внизу сани, я с вами поеду. «Дело скверное»,- подумал я, и сердце сильно сжа• лось. Я взошел в спальню. )Кена моя сиде.,1а с малюткой, который только что стал оправляться после долгой болезни. - Что он хочет? - спросила она. - Не знаю, какой-нибудь вздор, мне надобно съездить с ним ... Ты не беспокойся. Жена моя посмотрела на меня, ничего не отвечала, только побледнела, как будто туча набежала на ее лицо, и подала мне малютку проститься. Я испытал в эту минуту, насколько тягостнее всякий удар семейному человеку, удар бьет не его одного, и он страдает за всех и невольно винит себя за их страдания. Переломить, подавить, скрыть это чувство можно; но надобно знать, чего это стоит; я вышел из дома с черной тоской. Не таков был я, отправляясь шесть лет перед тем с полицмейстером Миллером в Пречистенскую часть. Проехали мы Цепной мост, Летний сад и завернули в бывший дом Кочубея; там во флигеле помещалась светская инквизиция, учрежденная Николаем; не всегда люди, входившие в задние вороты, перед которыми мы остановились, выходи.1и из них, то есть, может, и выхо- . дили, но для того, чтоб потеряться в Сибири, погибнуть в Алексеевском равелине. Шли мы всякими дворами и двориками и дошли, наконец, до канцелярии. Несмотря на присутствие комиссара, жандарм нас не пустил, а вызвал чиновника, который, прочитав бумагу, оставил квартального в коридоре, а меня просил идти за ним. Он меня привел в директорскую комнату. За большим столом, возле которого стояло несколько кресел, сидел один-одинехонек старик, худqй, седой, с зловещим 50'
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==