Большой беды в этом нет, нас немного, и мы скоро выырем! · Но как люди так развиваются вон из своей среды? .. Представьте себе оранжерейного юношу, хоть того, который описал себя в «The Dream» *; представьте его себе лицом к лицу с самым скучным, с самым тяжелым обществом, лицом к лицу с уродливым минотавром английской жизни, неловко спаянным из двух животных: одного дряхлого, друr:ого по н:олена в топком болоте, раздавленного, как Кариатида, постоянно натянутые мышцы которой не дают ни капли крови мозгу. Если б он умел приладиться к той жизни, он, вместо того чтоб умереть за тридцать лет в Греции, был бы теперь лордом Пальмерстоном или сиром Джоном Росселем. Но так как он не мог, то ничего нет удивительного, что он с своим Гарольдом говорит кораблю: «Неси меня куда хочешь - только вдаль от родины»*. Но что же ждало его в этой дали? Испания, вырезываемая Наполеоном. одичалая Греция, всеобщее воскрешение всех смердящих Лазарей после 1814 года; от них нельзя было спастись ни в Равенне, ни в Диодати *. Байрон не мог удовлетвориться по-немецки теориями sub specie aeternitatis 1 , ни по-французски политической болтовней, и он сломился, но сломился, как грозный Титан, бросая людям в глаза свое презрение, не золотя пилюли. Разрыв, который Байрон чувствовал как поэт и гений сорок лет тому назад, после ряда новых испытаний, после грязного перехода с 1830 к 1848 году и гнусного с 48 до сегодняшнего дня, поразил теперь многих. И мы, как Байрон, не знаем, куда деться, куда преклонить голову. Реалист Гёте, так же как романтик Шиллер · этой разорванности не знали. Один был слишком религиозен, другой слишком философ. Оба могли примиряться Е отвлеченных сферах. Когда «дух отрицанья» является таким шутником, как Мефистофель, тогда р-азрыв еще не страш~н; насмешливая и вечно противоречащая на1 с точки зрения вечности ( лат.). 377
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==