тора года, проведенные в средоточии политических смут и распрей, в постоянном раздражении, в виду кровавых зрелищ, страшных падений и мелких измен, осадили много горечи, тоски и устали на дне души. Ирония принимала другой характер. Грановский писал мне, прочитав «С того берега», писанное именно в то время: «Книга твоя дошла до нас, я читал ее с радостью и с гордым чувством ... но при всем том в ней есть что-то усталое, ты стоишь слишком одиноко и, может, сделаешься великим писателем; но то, что было в России живого и симпатического для всех в твоем таланте, как будто исчезло на чужой почве ...» Сазонов, перечитав перед моим отъездом из Парижа, в 1849 году, начало моей повести «Долг прежде всего», писанной за два года, сказал мне: «Ты этой повести не кончишь, да и ничего подобного больше не напишешь. У тебя прошел светлый смех и добродушная шутка». Но мог ли человек пройти искусом 1848 и 1849 года и остаться тем же? Я сам чувствовал эту перемену. Только дома, без посторонних, находили иногда прежние минуты не «светлого смеха», а светлой грусти; вспоминая былое, наших друзей, вспоминая недавние картины римскQй жизни, возле кроватки спящих детей, или глядя на их игру, душа настро11валась, как прежде, как некогда,- на нее веяло свежестью, молодой поэзией" полной кроткой гармонии, на сердце становилось хорошо, тихо, и под влиянием такого вечера легче жилось день, другой! Минуты эти были не часты; дурное, невеселое рассеяние мешало им,- число посторонних росло 01<0Jю нас, и к вечеру маленькая гостиная наша на Елисейских полях была полна чужими. Большею частью это были вновв приехавшие эмигранты, люди добрые и несчастные, но близок я был только с одниl\1 человеком ... и зачем я был близок с ним! .. * Я с радостию покидал Париж, но в )Кеневе мы очутились в том же обществе, только лица были другие и размеры теснее. В Швейцарии все тогда было ринуто в политику, все делилось на партии: taЫes d'hot'ы 1 1 столовые ( франц.). 865
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==