хлопни его, убей какой-нибудь насмешкой, ты это лучше умеешь - ну, утешь. Я расхохотался и ответил Белинскому, что он меня натравливает, как бульдога на крыс. Я же этого господина почти не знаю, да и едва слышал, чт6 он говорит. К концу вечера магистр в синих очках, побранивши Кольцова за то, что он оставил народный костюм, вдруг стал говорить о знаменитом «Письме» Чаадаева и заI<лючил пошлую речь, сказанную. тем докторальным тоном, который сам по себе вызывает на насмешку, еле• дующими словами: - Как бы то ни было, я считаю его поступок презри• тельным, гнусным, я не уважаю такого человека. В комнате был один человек, близкий с Чаадаевым, это я. О Чаадаеве я буду еще много говорить, я его всегда любил и уважал и был любим им; мне казалось неприличным пропустить дикое замечание. Я сухо спросил его, полагает ли он, что Чаадаев писал свою статью из видов или неоткровенно. - Совсем нет,- отвечал магистр. На этом завязался неприятный разговор, я ему до" казывал, что эпитеты «гнусный», «презрительный» - гнусны и презрительны относясь к человеку, смело вы• сказавшему свое мнение и пострадавшему за него. Он мне толковал о целости народа, о единстве отечества, о преступлении разрушать это единство, о святынях, до которых нельзя касаться. Вдруг мою речь подкосил Белинский, он вскочил с своего дивана, подошел ко мне уже бледный, как по" лотно, и, ударив меня по плечу, сказал: - Вот они, высказались - инквизиторы, цензоры - на веревочке мысль водить ...- и пошел, и пошел. С грозным вдохновением говорил он, приправляя серьезные слова убийственными колкостями. - Что за обидчивость такая! Палками бьют - не обижаемся, в Сибирь посылают -- не обижаемся, а тут Чаадаев, видите, зацепил народную честь - не смей го• варить; речь - дерзость, лакей никогда не должен го• варить! Отчего же в странах больше образованных, где_ кажется, чувствительность тоже должна быть развитее, чем в Костроме да Калуге,- не обижаются словами?, 30
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==