гося с каким-то иерейским помазанием; возле него шел человек страшных размеров, небрежно собранный из огромных частей людского тела. Со мной был молодой литератор Ф. К:апп. - Вы не знаете их? - спросил он меня. - Нет, но, если я не ошибаюсь, это Ной или Лот, прогуливающийся с Адамом, который, вместо фиговых пистьев, надел не по мерке сшитое пальто. - Это Струве и Гейнцен,- ответил он, смеясь.- Хотите познакомиться? - Очень. Оп подвел меня. Разговор был ничтожен; Струве возвращался домой и просил зайти, мы пошли с ним. Небольшая квартира его была наполнена баденцами; середь их сидела высокая н пздали очень красивая женщина, с богатой шевелюрой, оригинальным образом разбросанной,- это была известная Амалия Струве, его жена. Лицо Струве с самого начала сделало на меня странное впсчат.1ение: оно выражало тот нравственный столбняк, который изуверство придает святошам и раскольникам. Глядя на этот крепкий, сжатый лоб, на покойное выражение глаз, на нечесаную бороду, на волосы с проседью и на всю его фигуру, мне казалось, что это или какой-нибудь фанатический пастор из войска Густава-Адольфа, забывший умереть, или какой-нибудь таборит, проповедующий покаяние и причастие в двух видах. Наружность Гейнце11а, этого Собакевича немецкой революции, была угрюмо груба; сангвинический, неуклюжий, он сердито поглядывал исподлобья и был не речист. Он впоследствии писал, что достаточно из- . бить два миллиона человек на земном шаре, и дело революции пойдет как по маслу. Кто его видел хоть раз, тот не удивится, что он это писал. Не могу не рассказать о чрезвычайно смешном анекдоте, 1юторый со мной случился по поводу этой каннибальской выходки. В Женеве жил, да и теперь живет, добрейший в мире доктор Р., один из самых платонических и самых постоянных любовников революции, друг всех выходцев; он на свой счет лечил, кормил и поил их. Быва.по, как рано ни придешь в Cafe de la Poste, а док314
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==