месяцах жизни Грановского, и, когда он ушел, я был довольнее им, чем сначала. На другой день после обеда речь зашла о Кетчере. Чичерин говорил об нем, как о человеке, которого он .,1юбит, беззлобно смеясь над его выходками; из подробностей, сообщенных им, я узнал, что обличительная любовь к друзьям продолжается, что влияние Серафимы дошло до того, что многие из друзей ополчились против нее, иск.11ючили из своего общества и пр. Увлеченный рассказами и воспоминаниями, я предложил Чичерину прочесть ненапечатанную тетрадь о Кетчере и прочел ее всю. Я много раз раскаивался в этом, не потому, чтоб он во зло употребил читанное мною, а потому, что мне было больно и досадно, что я в сорок пять лет мог разоблачать наше прошедшее перед черствым человеком, насi\1еявшимся потом с такой беспощадной дерзостью над тем, что он называл моим «темпераментом». Расстояния, делившие наши воззрения и наши темпераменты, обозначились скоро. С первых дней начался спор, по которому ясно было, что мы расходимся во всем. Он был почитатель французского демократического строя и имел нелюбовь к а11глийской, не приведенной в порядок свободе. Он в императорстве видел воспитание народа и проповедовал сильное государство и ничтожность лица перед ним. Можно понять, что были эти !\Iысли в приложении к русскому вопросу. Он был гувернементалист, считал правительство гораздо выше общества и его стремлений и принимал императрицу Екатерину II почти за идеал того, что надобно России. Все это учение шло у него из целого догматического построения, из которого он мог всегда и тотчас выводить свою философию бюрократии. - Зачем вы хотите быть профессором,- спрашивал я его,- и ищите кафедру? Вы должны быть министром и искать портфель. Споря с ним, проводили мы его на железную дорогу и расстались, не согласные ни в чем, кроме взаимного уважения. Из Франции он написал мне недели через две письмо *, с восхищением говорил о работниках, об 250
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==