потрясен. )!(алость, раскаяние, сознание, что он так любим, изменили роли: теперь она останется здесь у него, это будет ее дом, он будет ее мужем, другом, покровителем. Ее мечтания сбылись; забыты холодные осенние ночи, забыт страшный путь, и слезы ревности, и горькие рыданья: она с ним и уже, наверное, не расстанется больше - живая. До приезда J(етчера в Москву никто не знал всей этой истории, разве один Михаил Семенович; теперь скрыть ее было невозможно и не нужно: мы двое и весь наш круг принял11 с распростертыми объятиями этого дичка, сделавшего геройский подвиг. И эта-то девушка, полная любви, с своей безусловной преданностью, покорностью, наделала Кетчеру бездну вреда. На ней было все благословение и все проклятие, лежащее на пролетариате,- да еще особенно на нашем. В свою очередь и мы нанесли ей чуть ли не столько же зла, сколько она - Кетчеру. И то и другое в совершенном неведении и с безусловной чистотой намерений! Она окончательно испортила жизнь Кетчера, как ребенок портит кистью хорошую гравюру, воображая, что он ее раскрашивает. Между Кетчером и Серафимой, между Серафимой и нашим кругом лежал огромный, страшный обрыв, во всей резкости своей крутизны, без мостов, без брода. Мы и она принадлежали к разным возрастам человечества, к разным фОQ.'\1ациям его, к разным томам всемирной истории. Мы - дети новой России, вышедшие из университета и академии, мы, увлеченные тогда политическим б.1еском Запада, мы, религиозно хранившие свое неверие, открыто отриuавшие церковь,- и она, воспитавшаяся в раскольническом ските, в допетровской России, во всем фанатизме сектаторства, со всеми предрассудками прячущейся религии, со всеми причудами старинного русского быта. Связывая вновь необыкновенной силой воли порванные конuы, она крепко держалась за узел. Ускользнуть Кетчер уже не мог. Но он и не хотел этого. Упрекая себя в прошедшем, Кетчер искренно стремился загладить его; подвиг Серафимы увлек его. Склоняясь перед ним, он знал, что в свою очередь и он 237
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==