шенной ледяными со~ульками, подошел ко мне «пожелать счастливого пути»; грязный, худой и бледный жиденок-ямщик, у которого шея была обвернута раза четыре какими-то тряпками, взбирался на козлы. - Прощайте! Прощайте! - говорил, во-первых, наш старый знакомец Карл Иванович, проводивший нас до Таурогена, и кормилица Таты, красивая крестьянка, заливавшаяся слезами. )I(:иденок тронул коней, возок двинулся, я сыотрел назад, шлагбаум опустился, ветер мел снег из России на дорогу, поднимая как-то вкось хвост и гриву казацкой лошади. Кормилица в сарафане и душегрейке все еще оютрела нам вслед и плакала; Зонненберг, этот образчик родительского дома, эта.~ забавная фигура из детских лет, махал фуляром - кругом бесконечная степь снегу. - Прощай, Татьяна! Прощайте, Карл Иванович! Вот столб и на нем обсыпанный снегом одноглавый и худой орел с растопыренными крыльяi\1и... и то хорошо - одной головой меньше. Пр о щ ай те! Н. Х. RE 1'Ч ЕР (/842-1847) Мне приходится говорить о Кетчере опять, и на этот раз гораздо подробнее. Возвратившись из ссылки, я застал его попрежнему в Москве. Он, впрочем, до того сросся и сжился с Москвой, что я не могу себе представить Москву без него или его в каком-нибудь другом городе. Как-то он попробовал перебраться в Петербург, но не выдержал шести месяцев *, бросил свое место и снова явился на берега Неглинной, в кофейной Бажанова * проповедовать вольный образ мыслей офицерам, играющим на бильярде, поучать актеров драматическому искусству, переводит~:, Шекспира и любить до притеснения прежних друзей своих. Правда, теперь у него был и новый круг, то есть • 223 •
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==