Шеnырев вряд даже сделал ли что-нибудь, как профессор. Что касается до его литературных статей, я не помню во всем писанном им ни одной оригинальной мысли, ни одного самобытного мнения. Слог его зато совершенно противуположен • погодинскому: дутый, губчатый, вроде неокрепнувшего бланманже и в которое забыли положить горького миндалю, хотя под его патокой и заморена бездна желчной, самолюбивой раздражительности. Читая Погодина, все думаешь, что он бранится, и осматриваешься, нет ли дам в комнате. Читая Шевырева, все видишь что-нибудь другое во сне. Говоря о слоге этих сиамс.ких братьев московского журнализма, нельзя не вспомнить Георга Форстера, знаменитого товарища Кука по Сандвичевским островам, и Робеспьера - по Конвенту единой и нераздельной республики. Будучи в Вильне профессором ботаники и прислушиваясь к польскому язьшу, так богатому согласными, он вспомнил своих знакомых в Отаити, говорящих почти одними гласными, и заметил: «Если б эти два языка смешать, какое бы вышло звучное и плавное наречие!» Тем не меньше, хотя и дурным слогом, но близнецы «Москвитянина» стали зацеплять уж не только Белинского, но и Грановского за его лекции *. И все с тем же несчастным отсутствием такта, который восстановлял против них всех порядочных людей. Онп обвиняли Грановского в пристрастии к западному развитию, к известному порядку идей, за которые Николай из идеи порядка ковал в цепи да посылал в Нерчинск. Грановский поднял их перчатку и смелым, благородньiм возражением заставил их покраснеть. Он публично, с кафедры спросил своих обвинителей *, почему он должен ненавидеть Запад и зачем, ненавидя его развитие, стал бы он читать его историю? «/Vlеня обвиняют,- сказал Грановский,- в том, что история служит мне только для высказывания моего воззрения. Это отчасти справед.пиво, я имею убеждения и провожу их в моих чтениях; если б я не имел их, я не вышел бы публично перед вами для того, чтоб рассказывать, больше или меньше занимательно, ряд событий». 166
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==