«Аксаков остался до конца жизни вечным восторженным и беспредельно благородным юношей; он увлекался, был увлекаем, но всегда был чист сердцем. В 1844 году, когда наши споры дошли до того, что ни славяне, ни мы не хоте.пи больше встречаться, 51 как-то шел по улице; К. Аксаков ехал в санях. Я дружески поклонился ему. Он было проехал, но вдруг остановил кучера, вышел из саней и подошел ко мне. - Мне было слишком больно,- сказал он,- проехать м11мо вас и не проститься с вами. Вы понимаете, что после всего, что было между вашими друзьями и !\Юими, я не буду к вам ездить; жаль, жаль, но делать нечего. Я хотел пожать вам руку и прnститься.- Он быстро пошел к саням, но вдруг воротился; я стоял на том же месте, мне было грустно; он бросился ко мне, обнял меня и крепко поцеловал. У меня были слезы на глазах. Как я любил его в эту минуту ссоры!» 1 Ссора, о которой идет речь, была следствием той полемики, о которой я говорил. ГраIIовский и мы еще кой-как с ними ладили, не уступая начал; мы не дела.11и из нашего разномыслия личного вопроса. Белинский, страстный в своей нетерпимости, шел дальше и горько упрекал нас. «Я жид по натуре,- писал он мне из Петербурга,- и с филистимлянами за одним столом есть не могу ... Грановский хоl;ет знать, читал ли я его статью в «Москвитянине»? * Нет, и не буду читать; скажи ему, что я не люблю ни сидеться с друзьями в неприличных местах, ни назначать им там свидания» *. Зато честили его и славяне. «Москвитянин», раздраженный Белинским, раздраженный успехом «Отечественных записок» и успехом лекций Грановского, защищался чем попало и всего менее жалел Белинского; он прямо говорил о нем как о человеке опасном, жаждущем разрушения, «радующемся при зрелище пожара». Впрочем, «Москвитянин» выражал преимущественно университетскую, доктринерскую партию с.павянофиvrrов. Партию эту можно назвать не только университет1 «Колокол», лист 90. (Прид А. И. Герцен.а.j 161
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==