яростнее бросиJiся на отстаивание ее Хомяков, тем гJiубже взошла она в плоть и кровь Киреевских. Семя было брошено; на посев и защиту всходов пошла их сила. Надобно было людей нового поколения, несвихнутых, ненадломленных, которыми мысль их была бы принята не страданием, не болезнью, как до нее дошли учители, а передачей, наследием. Молодые люди откликнулись на их призыв, люди Станкевичева круга прнмыкали к ним, и в их числе такие сильны~ личности, как К. Аксаков и Юрий Самарин. Константин Аксаков не смеялся, как Хомяков, и не сосредоточивался в безвыходном сетовании, как Киреевские. Мужающий юпоша, он рвался к делу. В его убеждениях не неуверенное пытанье почвы, не печальное сознание проповедника в пустыне, не темное придыхание, не даJ1ьние надежды, а фанатическая вера, нетерпимая, втесняющая, односторонняя, та, которая предваряет торжество. Аксаков был односторонен, как всякий воин; с покойно взвешивающим эклектизма~~ нельзя сражаться. Он был окружен враждебной средой - средой сильной п имевшей над ним большие выгоды; ему надобно было пробиваться рядом всевоз1,шжных неприятелей и водрузить свое знамя. Какая ту r терпимость! Вся жизнь его была безусловны:-1 протестом пропш петровской Руси, против петербургского периода во имя непризнанной, подавленной жизни русского народа. Его диалектика уступала диалектике Хомякова, он не был поэт-мыслитель, как И. Киреевский, но он за свою веру пошел бы на площадь, пошел бы на плаху, а когда это чувствуется за словами, они становятся страшно убедительны. Он в начале сороковых годов проповедовал сельскую общину, мир и артель. Он научил Гакстгаузена понимать их и, последовательный до детства, первый опустил панталоны в сапоги и надел рубашку с кривым воротом. - Москва - столица русского народа,- говорил он,- а Петербург только резиденция императора. - И заметьте,- отвечал я ему,- как далеко идет это различие: в Москве вас непременно посадят на съезжую, а в Петербурге сведут на гауптвахту. 11* 163
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==