учает к выдержке, образует поведение. Все это занимает, рассеивает, раздражает, сердит, и на колодника или сос.ланного чаше находят минуты бешенства, чем утомительные часы равномерного, обессиливающего от• чаяния людей, потерянных на воле в пошлой и тяжелой среде. Когда мы возвратились из ссылки, уже другая дептельность закиш:~ла в литературе, в униперситете, в самом обществе. Это было времп Гоголя и Лермонтоза, статей Белинского, чтений Грановского и молодых профессоров. Не то было с нашими предшественниками; им ран~ пее совершеннолетие пробил колокол, возвестивший России казнь Пестеля и коронацию I Iиколая; они были с.1ишком молоды, чтоб участвовать в заговоре, и не настолько дети, чтоб быть в школе после него. Их встретили те десять лет, которые оканчиваются мрачным «Письмом» Чаадаева. Разумеется, в десять лет опи не могли состареться, но они сломились, затянулись, окруженные обществом без живых интересов, жалким, струсившим, подобострастным. И это были десять перJЗЫХ лет юности! Поневоле приходилось, как Онегину, завидовать параличу тульского заседателя, уехать в Персию, как Печорин Лермонтова, идти в католики, как настоящий Печерин, или броситься в отчаянное православие, в неистовый славянизм, если нет желания пить запосл.1, сечь мужиков или играть в карты. В первую минуту, когда Хомяков почувствовал эту пустоту, он поехал гулять по Европе во время сонного и скучного царствования Кар.т:!'а Х; докончив в Париже спою забытую трагед.шо «Ермак» и потолковавши со всякими чехаыи и да.1матами на обратном пути, он воротился. Все сr<учно! По счастию, открылась турецкая война, он пошел в полк, без нужды, без цели и отправился в Турцию. Война кончилась, и кончилась другая забытая трагедия - «Дмитрий Самозванец». Опять скука!· В этой скуке, в этой тоске, при этой страшной обстановке и страшной пустоте мелькнула какая-то новая мысль; едва высказанная, она была осмеяна; тем 162
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==