Смеялся ли он, или плакал,- это зависело от нерв, от склада ума, от того, как его сложила среда и как он отражал ее; до глубины убеждения это не касается. Хомяков, может быть, беспрерывной суетой споров и хлопотливо-праздной полемикой заглушал то же чувство пустоты, которое, с своей стороны, заглушало все светлое в его товарищах и ближайших друзьях, в Киреевских. Сломанность этих людей, заеденных николаевским временем, была очевидна. В жару полемики можно было иногда забывать это - теперь это было бы слабо и жалко. Оба брата Киреевских стоят печальными тенями на рубеже народного воскресения; не признанные живыми, не делившне их интересов, они не скидывали савана. Преждевременно состаревшееся лицо Ивана Васильевича носило резкие следы страданий и борьбы, после которых уже выступил печальный покой морской зыби над потонувшим кораблем. ):Кизнь его не удалась. С жаром приня~rся он, помнится, в 1833 году за ежемесячное обозрение «Европеец» *. Две вышедшие книжки были превосходны, при выходе второй «Европеец» был запрещен. Он поместил в «Деннице» статью о Новикове*,- «Денница» была схвачена и ценсор Глинка посажен под арест*. Киреевский, расстроивший свое состояние «Европейцем», уныло почил в пустыне московской жизни; ничего не представлялось вокруг - он не вытерпел и уехал в деревню, затая в груди глубокую скорбь и тоску по деятельности. И этого человека, твердого и чистого, как сталь, разъела ржа страшного времени. Через десять лет он возвратился в Москву из· своего отшельничества мистиком и православным. Положение его в Москве было тяжелое. Совершенной близости, сочувствия у него не было ни с его друзьями, ни с нами. Между им и нами была церковная стена. Поклонник свободы и великого времени французской революции, он не мог разделять пренебрежения ко всему европейскому новых старообрядцев. Он однажды с глубокой печалью сказал Грановскому: 159
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==