... Но в сердце, бурями смирею:ом, Теперь и лень, и тишина, И в уми.r.енье вдохновенно:.,. На 1<амне, дружбой освященном, Пишу я наши имена! * В мире не бь~.rю ничего противуположнее славянам, как безнадежный взгляд Чаадаева, которым он мст11л русской жизни, как его обдуманное, выстраданное проклятие ей, которым 011 замыкал свое печальное существование и существование целого перпода русской истории. Он должен был возбудить в них сильную оппозицию, он горько и уныло-зло оскорблял все дорогое им, начиная с Москвы. «В Москве,- говаривал Чаадаев,- каждого иностранца водят смотрегь большую пушку и большой колокол. Пушку, из которой стрелять нельзя, и колокол, который свалился прежде, чем звонил. Удивительный город, в котором достопримечательности отличаются нелепостью; или, может, этот большой колокол без языка - гиероглиф, выражающий эту огромную немую страну, которую заселяет плеi\Iя, назвавшее себя славян,амu, как будто удивляясь, что имеет слово человеческое» 1 • Чаадаев и славяне равно стояли перед неразгаданным сфинксом русской жизни,- сфинксом, СПЯЩIIМ под солдатской шинелью и под царским надзором; они равно спрашива:IИ: «Что же из этого будет? Так жить невозможно: тягость и нелепость настоящего очевидны, невыносимы - где же выход?» «Его нет»,- отвечал человек петровского периода, исключителыю западной цивилизации, веривший при Александре в европейскую будущность России. Он печально указывал, к чему правели усилия целого века: образование дало только новые средства угнетения, церковь сделаJ1ась одною тенью, под которой покоится полиция; народ все выносит, вес терпит, правительство все давит и гнетет. «История других народов - повесть 1 «В дополнение к тому,- говорил он мне в присутствии Хонякова,- они хвастаются даром слоnа, а во всем племени говорит один Хомяков». ( ПриАt. А. И. Герцена.) 146
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==