голову, что хозяин моего дома, старик настройщик Диц - немец; я сбегаю его прирезать и сейчас возврашусь». Гром смеха заглушил негодование. В такую-то кровожадную в тостах партию сложиJ лись московские славяне во время нашей ссылки и моей жизни в Петербурге и Новгороде. Страстный и вообще полемический характер славянской партии особенно развился вследствие критических статей Белинского; и еще прежде них они должны были сомкнуть свои ряды и высказаться при появлении « Письма» Чаадаева и шуме, который оно вызвало. «П 11сьмо» Чаадаева было своего рода последнее слово, рубеж. Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли чт6 и возвешало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре ил11 о том, что · его не будет,- все равно, надобно было проснуться. Что; кажется, значат два-три листа, помещенных в ежемесячном обозрении? А между тем такова сила речи сказанной, такова мощь слова в стране, молчащей и не привьшнувшей к независимому говору, что «Письмо» Чаадаева потрясло всю мыслящую Россию. Оно имело полное право на это. После «Горе от ума» не было ни одного литературного произведения, которое сдс.1ало бы такое сильное впечатление. Меж:ду ними - десятилетнее молчание, 14 декабря, виселицы, каторга, Николай. Петровский период переломился с двух концов. Пустое ·место, оставленное сильными -людьми, сосланными в Сибирь, не замещалось. Мысль томилась, работала - но еще ни до чего не доходи.1а . . Говорить было опасно - да и нечего было сказать; вдруг тихо поднялась какая-то печальная фигура и потребовола речи для того, чтоб спокойно сказать свое lasciate ogni speraпza 1 *. Летом 1836 года я спокойно сидел за своим ПИСЬu менным столом в Вятке, когда почтальон принес мне последнюю I<нижку «ТелесI<опа» *. Надобно жить в ссылке и глуши, чтоб оценить, что значит новая книга. Я, разумеется, бросил все и принялся разрезывать 1 оставьте всякую надежду (итал.). /38
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==