Для того чтоб отрезаться от Европы, от просвсщеf-ШЯ, от революции, пугавшей его с 14 декабря, Николай, с своей стороны, поднял хоругвь православия, салюдержавия и народности, отделанную на манер прусского штандарта и по,пдерживаемую чем ни попало - дикими романами Загоскина, дикой иконописью, дикой архитектурой, Уваровым, преследование:'11 униат* и «Рукой всевышнего отечество спасла» *. Встреча московских славянофилов с петербургским славянофильством Николая была для них большим несчастьем. Николай бежал в народность и православие от революционных идей. Общего между н11i\ш ничего не было, кроме слов. Их крайности и нелепости все же были бескорыстно нелепы и без всякого отношения I< I II отделению или к управе благочиния, что, разумеется, нисколько не ыешало их нелепостям быть чрезвычайно нелепыми. Так, например, в конце тридцатых годов был в Москве , проездом панславист Гай, игравшиi'r потом какую-то неясную роль как кроатский агитатор и в то же время близкий человек бана Иеллачича *. Москвитяне верят вообще всем иностранцам; Гай был больше, чем иностранец, больше, чем свой,- он бы.1 то н другое. Ему, стало быть, не трудно было разжалобить наших славян судьбою страждущей и православной братии в Далмации и Кроации; огромная подписка была сделана в несколько дней*, и, сверх того, Гаю был дан обед во имя всех сербских и рус11яцких симпатий. За обедом один из нежнейших по голосу и по занятиям славянофилов *, человек красного православия, разгоряченный, вероятно, тостами за черногорского владыку, за разных великих босняков, чехов II словаков, импровиюфовал стихи, в которых было следующее, не вовсе христианское выражение: Упьюся я кровью мадьяров и немцев. Все неповрежденные с отвращением услышали эту фразу. По счастию, остроумный статистик Андросов выручил кровожадного певца; он вскочил с своего стула, схватил десертный ножик и сказал: «Господа, извините меня, я вас оставлю на минуту; мне пришло в 137
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==