стороны, в сторону науки и в сторону раскола,- мы должны были враждебно стать против них. Мы видели в их учении новый елей, помазывающий царя, новую цепь, налагаемую на мысль, новое подчинение совестн раболепной византийской церкви. На славянофилах лежит грех, что мы долго не понимали ни народа русского, ни его истории; их иконописные идеалы и дым ладана мешали нам разглядеть народный быт и основы сельской жизни. Православие славянофIIлов, их исторIIческий патриотизм и преувеличенное, раздражительное чувство народности были вызваны крайностями в другую сторону. Важность их воззрения, его истина и существенная часть вовсе не в православии и не в исключителыюii народности, а в тех стихиях русской жизни, которые они открыли под удобрением искусственной цивилизации. Идея народности, сама по себе, идея консервативная - выгораживание своих прав, противуположенне себя· другому; в ней есть и юдаическое понятие о превосходстве племени, и аристократические притязания на чистоту крови и на майорат. Народность, как знамя, как боевой крик, только тогда окружается революционной ареолой, когда народ борется за независимость, когда свергает иноземное иго. Оттого-то национальные чувства со всеми их преувеличениями исполнены поэзии в Италии, в Польше и в то же время пош.пы в Германии. Нам доказывать нашу народность было бы еще с-мешнее, чем немцам, в ней не сомневаются даже те, которые нас бранят, они нас ненавидят от страха, но не отрицают, 1<ак Меттерних отрицал Италию*. Нам надо было противупоставить нашу народность против онемеченного правительства и своих ренегатов. Эту домаш~ нюю борьбу нельзя было поднять до эпоса. Появление славянофилоn как школы и как особого ученья было с9вершенно на месте; но если б у них не нашлось другого знамени, как православная хоругвь, другого идеала, как «Домострой» и очень русская, но чрезвычаi'шо тяжелая жизнь допетровская, они прошли бы курьезной партией оборотней и чудаков, принадлежа133
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==