... Вчера пришло известие о смерти Галахова, а на днях разнесся слух и о твоей смерти. Когда мне сказали это, я готов был хохотать от всей души. А впрочем, почему же и не умереть тебе? Ведь это не было бы глупее остального» *. Осенью 1853 года он пишет: «Сердце ноет пр11 мысли, чем мы были прежде (то есть при мне) и че~1 стали теперь. Вино пьем по старой памяти, но веселья в сердце нет; только при воспоминании о тебе молодеет душа. Лучшая, отраднейшая мечта моя в настоящее время - еще раз увидеть тебя, да и она, кажетсп, не сбудется» *. Одно из последних писем он заключает так: «С.пышен глухой общий ропот, но где силы? Где противудействие? Тпжело, брат,- а выхо.да нет живому»*. Быстро на нашем севере дикое самовластие изнашивает людей. Я с внутренней боязнию осматриваюсь назад, точно на поле сражения,- мертвые да изуродованные ... Грановский был не один, а в числе нескольких молодых профессоров, возвратившихся из Германии во время нашей ссылки. Они сильно двинули вперед Московский университет, история их не забудет. Люди добросовестной учености, ученики Гегеля, Ганса, Риттера и др., они слушали их именно в то время, когд~ остов диалектики стал обрастать мясом, когда наука перестала считать себя противуположною жизни, когда Ганс приходил па лекцию не с древним фолиантом в руке, а с последним нумером парижского или лондонского журнала. Диалектическим настро~нием пробовали тогда решить исторические вопросы в современности, это было невозможно, но привело факты к более светлому сознанию. Наши профессора привезли с собою эти заветные мечты, горячую веру в науку и людей; они сохранили весь пыл юности, и кафедры для них. были святыми налоями, с которых они были призваны благовестить истину; они являлись в аудиторию не цеховыми уче .ными, а миссионерами человеческой религии. И где вся эта плеяда молодых доцентов, начиная с лучшего из них, с Грановского? lvlилый, блестящи~'!, 9• 131
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==