Все кончено, все невозвратно, Как правды ужас ни таи! Шептали что-то непонятно Уста холодные r.юи, И дрожь по телу пробегала, Мне кто-то говор11л укор, К грудн рыданье подступало, Мешался ум, мутился взор, И кровь по жилам стыла, стыла ... Скорей на воздух! дайте свет! О! это страшно, страшно было, Как сон гнетущий или бред ... Я пережил,- и вновь блуждает )К11знь между дела II утех, Но в сердце скорбь не заживает, И слезы чуются сквозь смех. В наследье мне дала утрата Портрет с умершего чела, Гляжу - 11 будто образ брата У сердца смерть не отняла. И вдруг мечта на ум приходит, Что это только мирный сон; Он это спит, улыбка бродит, И завтра вновь проснется он; Раздастся голос благородный, И юношам в заветный дар Он принесет и дух свободный, И мысли свет, 11 сердца жар ... Но снова в памяти унылой Ряд урн надгробных и камней И насыпь свежая могилы В цветах и листьях, и над ней, Дыханью осени послушна. Кладбища сторож ,вековой, Сосна качает равнодушно Зелеrю-грустною главой, И волны, берег омывая, Бегут, спешат, не отдыхая*. Грановский не был гоним. Перед его взглядом печалы-юго укора остановилась николаевская опричина. Он умер, окруженный любовью нового поколения, сочувствием всей образованной России, признанием своих врагов. Но тем не меньше я удерживаю мое выражение: да, он много страдал. Не одни железные цепи перетирают жизнь; Чаадаев в единственном письме, которое он мне писал за границу (20 июля 1851) *, говорит о 9 А. И. Герцен. т. 5 129
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==