него никогда бы не вышел ни отвлеченный мыслитеJiь, ни замечательный натуралист. Он не выдержал бы ш1 бесстрастную нелицеприятность логики, ни бесстрастную объективность природы; отрешаться от всего для мысли или отрешаться от себя для наблюдения он нс ыог; человеческие дела, напротив, страстно занимали его. И разве история - не та же :мысль и не та же природа, выраженные иным проявлением; Грановский думал историей, учился историей и историей впоследствии делал пропаганду. А Станкевич привил ему поэтически и даром не только воззрение современной науки, но и ее прием. Педанты, которые каплями пота и одышкой измеряют труд мысли, усомнятся в этом ... Ну, а как же, спросим мы их, Прудон и Белинский, неужели они не лучше поня.1:ш - хоть бы методу Гегеля, чем все схоласты, изучавшие ее до потери волос и до морщин? А ведь ни тот, ни другой не знали по-немецки, ни тот, ни другой не читали ни одного гегелевского произведения, ни одной диссертации его левых и правых последователей, а толыю иногда говорили об его методе с его учениками. Жизнь Грановского в Берлине с Станкевичем была, по рассказам одного и письмам другого *, одноr"r из ярко-светлых полос его существования, где избыток молодости, сил, первых страстных порывов, беззлобной иронии и шалости - шли вместе с серьезны.ми учеными занятиями, и все это согретое, обнятое горячей:, глубокой дружбой, такой, какою дружба толыю бывает в юности. Года через два они расстались. Грановский поехал в Москву занимать свою кафедру; Станкевич - в Италию лечиться от чахотки и умереть. Смерть Станкевича сразила Грановского. Он при мне получил гораздо спустя медальон покойника; я редко видел более подавJrяющую, тихую, молчащую грусть. Это было вскоре после его женитьбы*. Гармония, окружавшая плавно и покойно его новый быт, подернулась траурным крепом. Следы этого удара долго не проходили, не знаю, прошли ли вообще когда-нибудь. )Кена его была очень молода и еще не совсе~.I сложп- /23
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==