рывала басни Крылова*,- в то время, встречая Грановского на кафедре, становилось легче на душе. «Не все еще погибло, если он продолжает свою речь»,- думал каждый и свободнее дышал. А ведь Грановский не был ни боец, как Белински1ur, ни диалектик, как Бакунин. Его сила бы.па не в резкой полемике, не в смелом отрицании, а именно в положителыю нравственном влиянии, в безусловrю:-.1 доверии, которое он вселял, в художественности его натуры, покойной ровности его духа, в чистоте его характера и н постоянноl\1, глубоком протесте против существующего порядка в России. Не только слова его действовали, но и его молчание: мысль его, не имея права высказаться, проступала так ярко в чертах его лица, что ее трудно было не прочесть, особенно в той стране, где узкое самовластье приучило догадываться и понимать затаенное слово. Грановский сумел в мрачную годину гонений, от 1848 года до смерти Николая, сохранить не только кафедру, но и свой независимый образ мыслей, 11 это потому, что в нем с рыцарской отвагой, с полной преданностью страстного убежденитт стройно сочетавалась женская нежность, мягкость форм и та примиряющап стихия, о которой мы говорили. Грановский напоминает мне ряд задумчиво покойных проповедников-революционеров времен Реформации - не тех бурных, грозных, которые в «гневе своеы чувствуют вполне свою жнзнь», как Лютер, а тех ясных, кротких, которые так же просто надева"1и венок славы на свою голову, как и терновый венок. Они невозмущасмо тихи, идут твердым шагом, но не топают; людей этих боятся судьи, нм с нимн не..:ювко; их примирительиая улыбка оставляет по себе угрызение совести у палачей. Таков был сам Колиньи, лучшие нз жирондистов, 11 действительно Грановский по всему строению cвoeii души, по ее романтическому складу, по нелюбви к крайностям скорее был бы гугенот и жирондист, чеl\1 анабаптист или монтаньяр. Влияние Грановского на университет и на все молодое поколение было- огромно и пережило его; длинную, светлую полосу оставил он· по себе. Я с особенным уми1~1
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==